Сон Фаины (Юлия Башарова, 2025)

[Маруся]

Глава 17​

Цепная реакция​

Не внимай пустому слуху, не давай руки твоей нечестивому, чтоб быть свидетелем неправды.

Исход 23:1-1​

— Зло приносят не великие люди, а ничтожества, которые пытаются быть великими, — вынесла вердикт Виктория в момент просмотра передачи, в которой показывали суд над Александром Скобовым, которому присудили шестнадцать лет тюрьмы за антивоенный пост в соцсетях. И ничтожеством она посчитала Александра, как ни странно. Она решила, что его борьба с системой — это жалкая попытка распиарить свою личность.

Впрочем, ту же самую цитату Джона Фаулза она приводила в пример, когда рассуждала про Фаину. Как вы уже знаете, на ее взгляд, Фаина хотела просто заработать и искала дураков, которые будут бесплатно постить на ее форуме, а она будет собирать пожертвования и пиарить свою ничтожную личность за счет бесплатного труда волонтеров. Именно поэтому она была уверена, что Лихоимов куда честней и порядочней, ведь он прямо заявлял о своих намерениях и не скрывал того, что хочет заработать денег.

Почему она считала Фаину злом — совершенно непонятно, в свете того, что только с помощью этого метода ей удалось вытащить свою дочь-подростка из наркомании. Денег на лечение в каком-либо центре у нее не было, она была обычной граблянкой, которая жила с зарплаты до зарплаты и поэтому искала альтернативные пути. Точно также было непонятно, почему она считала злом Александра Скобова, которого осудили абсолютно диким образом, ведь, он не сделал ничего, кроме того, что один раз высказал свое мнение в открытом доступе. Он не взрывал военкоматов, не совершал терактов. Какое зло он мог принести, по большому счету? И где она увидела попытку пиара своей личности — тоже непонятно. Но факт остается фактом: она так искренне считала. Александр ее очень раздражал, он выглядел неадекватно на ее взгляд, когда издевался над судом и вместо ответов на вопросы обвинения, сыпал оскорблениями в сторону народа Грабляндии.

— Вся граблянская особость сводится к тому, чтобы терпеть насилие со стороны более сильного и не ограничивать себя в насилии в отношении более слабого. Это и есть нацизм. Это бунт архаических, пещерных инстинктов против устанавливаемых цивилизацией ограничений на насилие и жестокость, — ответил Александр судьям на вопрос о том, с какой целью он разместил пост о подрыве моста.

В этом момент в комнату вошла ее дочь Валерия и с интересом прислушалась к речи Скобова. Он был уже старик, почти семьдесят лет, но какой же он был смелый!

— Какой смелый человек, — заметила дочь Виктории. — Я читала сегодня о нем в соцсетях, ему дали шестнадцать лет. Он обречен на с.мерть в тюрьме…

— Смелый? — Виктория с ненавистью глянула на дочь. — Это враг народа! Такие как он хотят, чтобы Грабляндия проиграла в этой войне и пошла на поклон к Западу!

Дочь вздохнула и промолчала. Валерия знала, что с матерью спорить нет смысла, мать была всегда права. Она смотрела, как судья выносит приговор. Когда Скобова спросили, согласен ли он с обвинениями, он ответил:

— Вы меня спрашиваете — признаю ли я себя виновным? Так вот, здесь обвиняю я! — заявил он. — Это я спрашиваю присутствующих здесь прислужников Лилипутинского режима, являющихся мелкими винтиками его репрессивной машины: «Вы признаете себя виновными в соучастии в Лилипутинских преступлениях? Вы раскаиваетесь в своем соучастии?»

— Ну и гадина… — злобно прошипела Виктория. — Родину готов продать за славу! Он же красуется, посмотрите на него!

Дочь молчала. Ей нечего было на это ответить, так как она была не согласна. Иногда ей казалось, что с головой у матери явно непорядок, ведь она постоянно переворачивала все наоборот, что бы ни случилось. Мать всегда выставляла события в каком-то грязном, низком виде. Валерии было очень стыдно за мать, когда она назидательно повторяла слова актера Сергея Бодрова на форуме Лихоимова. А они звучали так: «Во время войны нельзя говорить плохо о своих. Никогда. Даже если они неправы. Даже если твоя страна неправа во время войны, ты не должен говорить о ней плохо. Это очень старый, простой и примитивный принцип, но это так. Когда война не угрожает, когда война кончилась — тогда да, можно говорить: вот это было не так, и это было не так. Давайте постараемся, чтобы в будущем такого не было». На ее взгляд, это была полная глупость. Наверное, таким же принципом пользовались и в фашистской Германии, иначе, как объяснить тот факт, что немцы молчали столько лет, поддерживая геноцид целых народов? Ей казалось, что народ не должен молчать, если видит преступления и несправедливость. Но, как ни странно, большинство граблян поддерживали этот принцип и цитировали Бодрова повсеместно.

Валерия не считала верным брать на веру слова актера. Что он может знать о войне, о политике? Тем более, он был очень молод, когда высказывал это мнение. Почему люди слушают его, а не других знаменитостей, которые выступили резко против и покинули страну? Это было просто парадоксом, но это было. Куда более знаменитые и важные люди были объявлены иноагентами. Не только актеры и певцы, но и ученые, политики, экономисты, писатели. В первый год очень многие восстали против войны, их было сотни тысяч. Они писали петиции, открытые письма, но не добились ничего кроме репрессий, сроков и осуждения народом. Страна хотела воевать, хотела «утереть нос» всему миру, и никакие доводы рассудка никто не желал слышать.

Валерия совершенно не понимала, за что они воюют. Разве сейчас происходят ужасные события, как во Второй Мировой? Нет никаких концлагерей, никто не мучает невинных людей, никто не проводит опыты на живых людях, как доктор Менгеле. Поэтому столько противников войны. В 1941 году почти никто не противился тому, что надо воевать и спасаться от Чванлера. Тогда не было другого выхода! А сейчас мотивы были очень непонятны, на них же никто не нападал.

Точно также странно мать отреагировала на желание Валерии спасти от наркомании своего парня. В методе Фаины было сказано, что тот, кто вылечился, обязан протянуть руку помощи своим товарищам по несчастью, так как эти люди могут умереть и, возможно, кроме вас, им некому помочь. Там рекомендовали выходить на связь с родителями больных, давать им ссылку на бесплатный самоучитель. И Валерия поступила таким образом, как было рекомендовано: она начала спасать своего парня.

Когда мать это узнала, она пришла в неистовое состояние. Она просто взбесилась. Виктория обвиняла дочь в том, что она не спасти хочет, а находит способ снова наладить контакт с наркоманом, чтобы разрешить себе срыв. А Фаина так написала только затем, чтобы распиарить свой метод, чтобы обеспечить поток людей посредством сарафанного радио, это же очевидно. Доводы о том, что Валерия любит его и не хочет его смерти, мать не принимала и уличала ее в наркоманской хитрости, изворотливости. Поэтому Валерия встречалась с ним тайно, лечила его тайно и с матерью старалась не спорить. Она верила в метод, она верила людям с форума, который теперь стал для ее матери не авторитетным. Виктория то и дело указывала на ошибки в методе, переиначивала смысл сказанного Фаиной, но Валерия просто старалась не спорить.

Мысли о том, что метод не такой уж рабочий, как некоторые думают, пришла к ней в момент, когда на форуме Лихомова случился массовый срыв больных. Когда все узнали, что случилось с Тимуром, потихоньку началось бурление в кулуарах. Все чаще и чаще звучали мысли, что метод отнюдь не панацея, если срываются даже те, кого Фаина лечила лично. Да и вообще, как можно верить словам алкоголички? Чем ее метод отличается от метода алкоголика, который написал бестолковую Белую Книгу? Воспитателям было трудно с этим спорить, так как больные повторяли их же слова. Все понимали, что эти разговоры не приведут к хорошему, но остановить «снежный ком» уже не могли.

Сначала сорвался один больной. Через пару дней еще один. Потом сразу двое, которые встретились, обсудили происшествие с Тимуром, и сами не заметили, как купили наркотик. Затем сорвался пятый, который был трезвым уже три года.

Валерия читала истории срывников, читала их доводы против метода и в ее голову начали закрадываться большие сомнения. А, вдруг, мать права? Может и правда, Фаина просто алкоголичка, которая решила прославить себя на трудах пролетарских ученых? И все ее лозунги, что наркомания — излечима, не стоят и ломаного гроша? Скорей всего, это так. Скорей всего, наркомания это уже навсегда. И нет смысла верить в иное. Иначе, почему у нее появилась такая дикая тяга через два года?

В этот момент, в агентстве «Легион», Мухин смотрел на нее в зеркало. Девушка была очень симпатичная, у нее было детское, милое лицо, а круглые серые глаза выражали тоску, совсем несвойственную людям ее возраста. Он еще раз перечитал ее обращение: «Боже, Иисус! Сделай так, чтобы я не сорвалась! Сохрани меня здоровой! Избавь меня от тяги к наркотикам! Мне никак нельзя срываться!». Он усмехнулся и обратился к Герр Лихту:

— Посмотрите на клиента, пожалуйста, господин Герр Лихт. Она беременна. Не могу понять, есть ли у нее избыток гордыни или речь только о чревоугодии?

— Яблочко от яблоньки недалеко падает. Юная особа, рано или поздно станет такой же как ее мать и унаследует ее черты и нравы, — сухо обронил Герр Лихт, глянув в зеркало. — Приступайте к работе. Если не сдюжит — это не наши проблемы.

Аллегорическое значение главы​

История о политзаключенном — правда, имя его реально. Также правда то, что патриоты и защитники войны реагируют на таких людей именно так.

Пропаганда и личная зависть превращают героизм и бескорыстие в глазах обывателя в низменные, корыстные мотивы. Истинное зло (война, лихоимцы в сфере наркологии) ими игнорируется, а борцы с ним объявляются «врагами народа» и «мошенниками».

Этот шаблон поведения — приписывать благородным поступкам низкие мотивы — является защитным механизмом для оправдания собственного бездействия. Если Скобов не герой, а позер, то и я не обязан рисковать. Если Фаина не спаситель, а мошенница, то и я не обязан ей быть благодарным и делать нечто подобное.

Это типичное поведение народа обеих стран в военном конфликте. Они необъективны и во всем видят только подвох. Примечательно то, что такое поведение непременно ударит по тебе же, бумерангом, как это случилось с Викторией.

Суждение Лихта — «яблочко от яблоньки недалеко падает» это аллегория на тоннельное мышление общества, которое судит ситуацию поверхностно, не вникая, опираясь на шаблоны.

 

[Маруся]

Глава 18​

«Легион» просит уточнений


Кто даст мне стражу к устам моим и печать благоразумия на уста мои, чтобы мне не пасть чрез них, и чтобы язык мой не погубил меня!

Сирах 22:31​

Моренко стоял перед постелью Хрычовой в отделении реанимации и внимательно вслушивался в ее мысли. На кладбище у нее случился ишемический инсульт от шока, ее отвезли в больницу, и сейчас шел третий час после удара. Еще два-три часа оставалось до критической точки, когда изменения мозга станут необратимы. В этот раз он был невидимый, и Хрычова никак не могла знать, кто стоит у ее постели. В коридоре сидела невестка с внуками, они ждали приезда сына Хрычовой. Никто из них не выражал особого расстройства. Бабуля была крайне противная, и невестка была бы рада, если бы это было их последнее свидание; слишком уж навязчивой была она, и ее присутствие в жизни детей было чрезмерным.

Мысли Хрычовой его не радовали. Даже инсульт не охладил ее пыла, и первой мыслью после того, как она очнулась, было: «Довела меня эта Фаина, сволочь такая. Ну погоди, если я встану, получишь ты у меня…». А это означало, что Моренко должен был действовать. Он должен был угнетать ее дух завистливыми мыслями, а затем сказать ей что-то такое, что сильно ее расстроит или напугает, чтобы спровоцировать повторный удар. При этом он понимал, что Хрычова — особый случай, поэтому решил перестраховаться и спросить у Герр Лихта как действовать. Он нажал кнопку на своем планшете и в тот же миг рядом с ним появился Герр Лихт.

— Ну что скажете? Пусть уходит? Или я могу помолчать несколько часов и не вмешиваться? Возможно, она передумает, если не трогать ее.

— Почему такие преференции, позвольте поинтересоваться? — уточнил Герр Лихт.

— Сахарный диабет… — пожал плечами Моренко. — Паранойя и галлюцинации на фоне этого заболевания.

— Ах, вот как. Это в корне меняет дело. Диабет способен разбудить самые низменные пороки личности. Пусть дерзнет в таком случае. Иногда тяжелые состояния, действительно, меняют восприятие жизни.

— Спасибо за уточнения, — вежливо ответил Моренко, а Герр Лихт исчез, не прощаясь.

Моренко присел на подоконник больничной палаты и весь обратился в слух. Вот что он услышал через несколько минут, когда Хрычова вновь пришла в сознание.

«Что со мной? Это галлюцинации были. Но когда? Когда он приходил ко мне домой или на кладбище? Я не понимаю, я ничего не понимаю… Как же мне плохо. Хочется пить. Как сильно болит голова. И постель мокрая…»

После этого она вновь заснула. Моренко терпеливо ждал. Через двадцать минут он снова услышал ее мысли.

«Если я умираю, дай Бог мне умереть, не дай остаться инвалидом и быть в тягость детям. Они не заслужили этого, и так намучались со мной».

Она провалилась в сон, но через три минуты Моренко снова услышал ее размышления и нахмурился, покачал головой.

«Если я выживу, то соберу доказательства и подам в суд на Фаину. Пусть ответит бартеркоином за моральный ущерб и причинение физического вреда. Это ее и только ее вина, что я тут, в таком состоянии».

Через двадцать минут сна он снова услышал ее разговор с самой собой.

«Ленка, что же это такое? Может это Божья кара тебе? Я же мешаю им, все время кручусь под ногами. Вспомни, как тебя в детстве называли — Ленка Квакина, а ты радовалась и гордилась собой. А чему радоваться было? Называли сволочью, согласись. Где же врачи? Голова сейчас лопнет».

Моренко не понял, что значит Квакина, и тыкнул в планшет. Он не набрал ни одного слова, но на экране появился ответ.



Мишка Квакин — отрицательный персонаж повести Аркадия Гайдара «Тимур и его команда».

Квакин — командир отряда хулиганов: подростков, которые воруют яблоки из чужих садов и всячески пакостят местным жителям. Он противопоставлен Тимуру, лидеру отряда пионеров, который помогает семьям красноармейцев, старикам и прочим нуждающимся. Квакин — отрицательный персонаж, грубый и задиристый. Он не уважает ни старших, ни младших, и не признает никаких правил. Он любит командовать другими и самоутверждаться за счет слабых. Он не хочет помогать людям, а только вредит им.



Моренко взглянул на спящую Хрычову, у нее из глаз катились слезы. Времени оставалось совсем мало. Если она очнется, они зададут ей вопрос, и тогда можно решать.

Через десять минут Хрычова пришла в сознание, и Моренко снова вызвал Герр Лихта. Герр Лихт знал, что надо делать. Он подошел к ее кровати, а она почему-то не удивилась, увидев его.

— Уважаемая, здравствуйте, — приветствовал он ее низким и тихим голосом. — Позвольте выразить глубочайшее соболезнование в связи с вашим нынешним положением. Однако, как вы понимаете, дела такой важности не терпят промедления. И посему, осмелюсь задать вам один уточняющий вопрос: возможно, вы изменили свое решение? Я поясню причину моего вопроса: один из ваших уважаемых свидетелей, к сожалению, счел необходимым отречься от своих прежних показаний.

— Ммм… — промычала Хрычова, пытаясь ответить, но язык не слушался ее, она не могла произнести ни слова.

Однако, Герр Лихт и Моренко слышали ее мысли, и вот что она хотела сказать:

«Можно перенести встречу? Мне надо подумать. Мне нужно немного времени. Простите меня, ради Бога. У меня нет сейчас ответа».

— Позвольте напомнить, — настойчиво продолжал Герр Лихт, — в нашем распоряжении имеются неопровержимые улики, достаточные для того, чтобы отправить в места не столь отдаленные всю эту преступную шайку, на чьи злодеяния вы столь любезно указали. На десятилетие, не меньше.

Хрычова снова попыталась что-то сказать, но изо рта вырывалось только мычание. Из глаз ее брызнули слезы, и она отрицательно замотала головой.

— Верно ли я понимаю, что вы передумали и отзываете заявление? — уточнил Герр Лихт.

Хрычова утвердительно закивала головой и снова провалилась в бессознательное состояние.

Через несколько минут в палату зашла группа врачей. Главный врач осмотрел Хрычову и заключил:

— Будет жить… Можете сообщить это родственникам.

Аллегорический смысл главы​

Глава несет мысль о том, что повинную голову меч не сечет. Также это аллегорическое указание на поведение Путина: он реально неадекватен и психически болен, как героиня этого сюжета.

​

 

[Маруся]

Глава 19​

День защиты взяточников


Проклят, кто берет подкуп, чтоб убить душу и пролить кровь невинную! И весь народ скажет: аминь.

Второзаконие 27:25​

У Фаины висело несколько молитв на планшете, но она все откладывала просмотр, так как наткнулась на доклад «Трансперенси Интернешнл», под названием «Война и коррупция». Там детально описывалось, кто, каким образом и почему имеет выгоду от войны. Имели выгоду все: от мелких полицейских до самых крутых олигархов. Выходило так, что войну просто некому было останавливать особо: слишком уж много заинтересованных лиц вокруг события. Это было как хаотичное броуновское движение, которое невозможно остановить, так как у него нет начала и конца…

Каждый участник думал о том, чтобы урвать сейчас, не переживая о том, что произойдет с добычей завтра. Возможно, бомбы миротворцев разнесут прибранный к рукам завод. Или бомба попадет в твой дом. И в который раз она подумала, что все начинается с малого: с того самого гаишника, который отпускает пьяного за взятку. Или того самого «инвалида», который покупает право на пенсию. Если он сам такой, то и выберет подобную власть. Другая ему неинтересна, она будет угрожать его «подработке». Он толерантен к такой власти и очень ее понимает, входит в положение. более того, даже гордится такими «крутыми пацанами», которые плевали на законы всего мира.

А потом эта власть отправляет его на «мясной штурм», а его сына сажает за неправильный пост в интернете. Закономерно. И главное — ну никакого заговора! И Ротшильды ни при чем, и евреи ни при чем, и даже инопланетян сложно обвинить в этом непотребстве. Так что теория о том, что «рыба гниет с головы» — ерунда. На самом деле она гниет, как и все живое — изнутри, то есть, начиная с кишечника, в котором находятся гнилостные бактерии. Сначала прогнивает брюшко и тело рыбы, а уж потом доходит до головы.

С такими мыслями Фаина начала просматривать заявки на планшете. И надо же, какое совпадение! Единственной стоящей молитвой оказалась молитва коррупционера. «Видимо, сегодня день защиты взяточников», — решила она, затем быстро просмотрела детали в зеркале и нажала «Принять».

Голдман стоял в кабинете казнокрада, аккурат перед рабочим столом и вещал, глядя ему в глаза с такой страстью и апломбом, будто Мечталин на броневике.

— Происходит нечто совершенно уникальное, поскольку произойдет затмение на звезде Matrix. Это твой день! Ты должен…

— А, эта знаменитая звезда… Да, я слышал про нее. Она, по-моему, находится в созвездии Святого Пиздаболиуса, если я не ошибаюсь, поправьте меня, — уточнил Ян, и этим уточнением сбил с мысли Голдмана. Он запнулся, раздул ноздри, затем картинно закатил глаза, затем сказал: «Ой, вэй», затем все же продолжил.

— И обрати внимание на дату, неспроста такое совпадение! Два дня назад был день смутлянского добровольца. 14 марта.

— А еще, кстати, 31 декабря бывает Новый Год. Это точно, тоже совпадение какое-то… — сказал Ян, глядя на полицейского, и тот хмыкнул. Голдман же недовольно поджал губы и обратился к Трутневу:

— Похоже, они проводят эксперимент…

— Кто? — уточнил Трутнев, который не очень-то вникал в диалог.

— Ну кто, кто… Они! — Голдман ткнул пухлой рукой вверх, намекая на светлые силы. — Такое безобразие я вижу первый раз! Отвратительно.

— Ой! — испуганно округлил глаза Ян. — Мне кажется, эксперимент провели на вас. Неудачно получилось.

— Ой вэй, таки шо за нехороший тон — перебивать, ерничать, как на Привозе в базарный день! Скажите мне, где ж вас мама с папой учили таким манерам? Шо-то я от вас уже совсем уморился… Как извозчик после дальней поездки, — заявил Голдман и устало плюхнулся на стул, который предназначался для посетителей.

— Все, поломался. Поменяйте батарейки! — констатировал Ян и оглянулся на Фаину, которая чуть не плакала от смеха, стоя чуть поодаль от него.

— Я буду говорить с Герр Лихтом, чтобы он дал нам других подданых, — сообщил Голдман, затем скрутил дулю и ткнул ее Яну.

— Подданых? А вы не охуели, милорд?

— Пффф… — только и смог выдать Голдман и демонстративно отвернулся. Потом ему в голову пришла отличная мысль, и он выдал:

— А вообще… Это что? Это оскорбление личности! Это статья!

— Вы представляете, какой он мог бы быть душный в семейной жизни? — обратился Ян к Фаине. — Представляете, как бы он дома всех ******? Типа, когда не может найти носки, подходит с одним к своей жене, такой: «Это что? Это ли не статья 158, часть 4, хищение в особо крупных размерах? Я тебя спрашиваю, где второй носок?»

Трутнев с тоской глянул на Голдмана, который растерял все свои доводы, и понял, что придется продолжать самому. Но перед тем, как начать, он решил все же охладить пыл Яна и напомнить ему, чем они сейчас заняты.

— На хрен он вам нужен? Там всего 51% КПД. Человек явно паршивый и толку не будет. Сегодня поможете, а завтра его обращения к нам начнут попадать. Какой смысл в этой трате времени?

— Хм… Конечно, с каждым днем нас становится все труднее удивить, но у них по-прежнему получается, — развел руками Ян и удивленно пожал плечами. — Ваша логика, как всегда, жестока и безжалостна.

— Руки для того, чтобы брать. Так было и так будет, — веско изрек Трутнев.

— Да вы просто философ! Такие глубокие мысли. Вы знаете, я обязательно запишу это изречение в свой дневник мудрых мыслей. Но, к сожалению, мы не можем слушать этот поток мыслей бесконечно и вынуждены, просто вот, вернуться в нашу серую рутинную реальность.

Трутнев обреченно махнул рукой и направил свой взор в сторону толстого полицейского, в раздумьях, что бы еще ему сказать. Потом ему в голову пришла мысль, что уговорить Яна не усердствовать может быть куда менее энергозатратно, чем потом выслушивать поток его колкостей и насмешек, поэтому он сделал еще одну попытку.

— Это взяточник! Такой же, как этот, — Трутнев кивнул головой в сторону полицейского.

— Такой, да не такой, — не согласилась Фаина. — И, вообще, это наша обязанность. Нам ясно сказали: если больше 50% КПД, то люди под нашей защитой.

— Так сегодня под вашей, завтра под нашей! — продолжал усердствовать Трутнев. — С таким образом жизни это предрешено. Вообще не понимаю, как этот индивид к вам попал!

— Не стоит бороться со взятками, а то подорожают из-за дефицита, — захихикал Голдман, обмахиваясь носовым платочком.

— Так о них и речи тут нет… — возразила Фаина и указала на толстого полицейского. — Тут речь о его начальнике… А человек по заявке, все-таки спасал людей от смерти.

— Каких людей он спасал? — устало отозвался Голдман и посмотрел на Фаину, как на дурочку.

— Призывников. И тех, кого они могли убить, если бы взяли в руки оружие.

— Великолепно… — рассмеялся Голдман. — И эти люди потом смеются над нашей логикой. О времена, о нравы, как говаривал Цицерон…

— А тех, кого они могли бы спасти, вы не учитываете?! — воздел руки к небу Трутнев и схватился за голову. — Вы же смотрите новости и знаете, что в Смутляндии недостаточно солдат! И что из этого следует? Что этот человек за взятку подставлял мирных жителей под пули врага. Лишал их защиты!

Фаина с Яном задумались, переглянулись, а Трутнев продолжал свою пламенную речь.

— Я не говорю про взятки даже. В этом случае это не так существенно. Но если смотреть глубже, то взяточничество порой ничем не лучше прямого убийства. Вот, разберите этот случай подробно. Конкретно этот случай, другого даже не надо. Эти люди жили в социуме? Полицейские и уклонисты, которые? Жили. Получали блага от людей, которые скидывались в общий котел налогов из своего кармана? Получали. Ездили на транспорте, по дорогам, ходили в больницу, учились в школе… Правильно?

— Ну да, — неожиданно серьезно ответил Ян.

— И вот, эти люди, в благодарность за блага, которые им дали, решили всех обмануть и обворовать. Вместо защиты жизней, на которую рассчитывали эти люди в критический момент, их обворовали. Только тут это воровство приводит не только к нищете и неудобствам, а уже к смерти. А вы про спасение заикаетесь…

Фаина с Яном молчали, так как ответить было совершенно нечего, все звучало очень убедительно и верно. Но что-то было не так в этой логике, а что, они никак не могли понять.

— С одной стороны так, с другой стороны, не очень правильно принуждать людей у.бивать против их воли, в обмен на блага. Да, я понимаю, это нечто вроде договора с государством, и этот договор нарушают, но… — наконец заговорила Фаина. — Разве нас спросили, согласны ли мы воевать? Нас же не спросили… Вот пусть и нанимают наемников на наши налоги! Которые согласны умирать за деньги. А жизнь отдавать никто не обязан.

— Как это не спросили? — вскинул брови Трутнев и уставился на Фаину, как на диковинного зверька в зоопарке. — А кто голосовал за такой строй государства? Разве вы голосовали за нейтральный статус государства? Помнится, был у вас такой, Гроссман, который предлагал именно это. Вы за него проголосовали? Неееет. Он набрал 2%, если мне не изменяет память. Значит, вас спросили, и вы подтвердили этот выбор своими голосами на выборах президента.

В кабинете повисло напряженное молчание.

— Так выпрямился в конце. Аплодисментов, наверное, ждал? А в студии гробовая тишина… — ухмыльнулся Ян и скопировал гордую осанку Трутнева.

— Да хватит мне мозги пудрить! — вскипела Фаина.

— Ну не все ж вам, хо-хо, — усмехнулся Голдман, которому очень нравился этот спор.

— Причинно-следственные связи просто выкидываем нахер, они нам сегодня не понадобятся, — пробормотал Ян.

— Нейтральный статус что, спасет от вторжения с целью захвата? Незаконного? Нет же! — повысила голос Фаина.

— Стойте, — Ян схватил ее за руку, и Фаина замерла. Это было так неожиданно и приятно! У нее пошли мурашки по коже, и она порадовалась, что одета в платье с длинным рукавом; не будет заметно.

— Что? — голос ее перешел на шепот от растерянности.

— А мы не должны в это вникать, понимаете? — он смотрел на нее в упор, от чего у нее буквально закружилась голова.

— Угу, — кивнула она и сжала его руку.

— Это же нечистые… Это бесы, — голос Яна стал тише. — Они могут говорить, что угодно. Мы не можем знать, почему этот человек попал к нам. Но если он попал, значит, он заслужил защиту. И больше нам не надо ничего знать. Правильно?

— Точно… — рассеянно ответила Фаина. Мысли о том, кто прав, а кто виноват, мигом выветрились из ее головы, она видела только его глаза.

В этот момент Трутнев, который чутко прислушивался к их диалогу, с досадой развел руками, глядя на Голдмана, и плюхнулся на стул рядом с ним.

— Ну раз так, теперь скажу я! — Голдман решительно встал со стула и вскинул руку.

— Ах… Не надо, пожалуйста, не говорите. Что же теперь будет? — запричитал Ян, сокрушенно качая головой. Серьезность его покинула, и он вернулся к своей прежней манере диалога.

«Если говорить неправду достаточно долго, достаточно громко и достаточно часто, люди начнут верить», — Фаине вспомнилась знаменитая фраза Чванлера при виде этой позы. Впрочем, Голдман опустил руку, когда услышал ответ Яна, и забыл, что хотел сказать.

— Вот вы говорите, людей спасти он хочет, — вновь активировался Трутнев. — А вы хоть знаете, что этот персонаж берет взятки с ТЦК? Крышует их нелегальные поимки мужиков? Ну вот те самые, которые беспредельно тащат людей из общественного транспорта, а потом держат в полиции или военкомате, бьют, шантажируют всячески и заставляют идти на фронт… А знаете, почему они так усердствуют? Потому что за каждую голову получают четыре тысячи пустышкоинов. Так что, не смешите мои седые пятки!

— Так в чем дело? Сейчас он придет и действуй. Надо брать ситуацию в свои трудовые, мозолистые руки. На абордаж! Давай, пошел! — с иронией ответил Ян.

— Понимаю, что утомил, но… — не сдавался Трутнев.

— Ты не утомил, ты просто ******! Но что нам делать, если в аду такие негодные кадры! — перебил его Ян.

— А, кстати, где этот, возносящий молитвы? — спросила она в воздух, так как не знала, кому адресовать вопрос.

— Понятия не имею. Он может и не появиться, — буркнул Трутнев, явно раздосадованный тем, что его план был сорван.

— А что делать тогда? — удивилась Фаина.

Трутнев молча ткнул рукой в сторону толстяка. А тот встал из-за стола и просто вышел из кабинета. Время было позднее, и он, возможно, пошел домой.

— Интересная история… — изумилась Фаина. — А домой мы попасть не можем, да?

— Ну да, — беспечно ответил Голдман, прикрывая глаза. Он явно намеревался вздремнуть.

— А это происходит потому, что ты, — Ян ткнул пальцем в Трутнева, — решил обстряпать все по-быстрому. А вышло, видишь как. В твоем случае главное процесс, а не результат, да?

— Ой, не надо тут это вот! — с закрытыми глазами ответил Голдман. — Нечего тут воздух баламутить и суетиться как на пожаре. Тут все на мази, само крутится. Подожди трошки и будет тебе счастье!

— Это как? — недоумевала Фаина.

— Ну вот так! — подкинулся Трутнев. — Может, вы уже все сделали… Он может сам передумать. Вы же слова не дали сказать ему. Если это так, то в тот момент, как его мысль оформится, вы попадете домой.

И так и вышло, представьте себе. Только Фаина с Яном начали болтать, на полуслове их раскидало обратно по своим домам. Фаина налила дома чая и задумалась. Хотелось пирожных, но магазин был уже закрыт, начало одиннадцатого. Как интересно получилось, все-таки. Трутнев хотел схитрить из лени, а вышло, что зря потратил время и заведомо проиграл, потому что даже не попытался ничего сделать, только искал отговорки и доводы, почему нет смысла и начинать. А с другой стороны, его попытки устранить препятствие — тоже дело…

Она легла на кровать, открыла фото в телефоне и тысячный раз посмотрела на Яна. Вроде бы, он был так близко, но от нее вообще ничего не зависело. И она подумала: «Ну и пусть. Это лучше, чем ничего». Затем Фаина открыла новости на YouTube. Там какой-то граблянский пропагандист жаловался на грабофобию, как обычно. «Фраерстан нас никогда не любил…» — неслось из динамика. И тут она услышала ЕГО голос. Она боялась пошевелиться, но голос продолжал говорить чуть ли не скороговоркой. Этого не может быть…

— Вот гады такие! Никогда вас не любили. Да ну, в принципе, и заметно, что вы такие недолюбленные выросли, на всю голову. Вам бы с психологом поработать, закрыть свои детские травмы, а то, кто знал, что вам так необходима фраерстанская любовь. Вы же сами всегда такие великие были, а тут вон оно как получается, любви ребятам не хватало.

Она лежала и не двигалась, но голос продолжал и продолжал говорить. И она явственно чувствовала его запах! Повернуться она боялась, потому что думала, что это галлюцинация. И ей не хотелось, чтобы она прекратилась, если она увидит, что рядом никого нет.

— Вот на какие слои населения это рассчитано? Там именно между амебой и, наверное, инфузорией туфелькой где-то. Ну, то есть, для большинства граблян.

Новость сменилась на другую, в ней начали говорить про геополитику и каверзные, коварные игры Грабляндии на рынке.

— О, про новый миропорядок. Ща быдло в обморок начнет падать от величия, — хмыкнул его голос. — Ну и само собой градус «гойды» в Грабляндии не только не снизится, но и наоборот, усилится и вырастет в геометрической прогрессии.

Фаина медленно повернула голову и увидела, что Ян лежит с ней рядом и смотрит в экран ее телефона. Смотрит вот этими нереально красивыми глазами, которые ни на минуту не выходили у нее из головы более полугода. Вот так валяется на ее кровати и улыбается, будто ничего особенного не происходит.

— Эээ… Привет, — поздоровался он и привстал.

Она вскочила с кровати, как ужаленная. Все слова мигом вылетели у нее из головы, сердце бешено колотилось.

— Вы правда тут? — спросила она у него первое, что пришло в голову срывающимся голосом.

— Да, — смущенно ответил он и тоже встал с кровати. Взгляд у него был тревожный, он был не похож сам на себя. — У меня появилась кнопка, и я нажал. Прошу прощения за комментарии к видео, если напугал. Я просто сам не знал, что сказать… Я тоже не ожидал появиться прям в постели, оно само собой вышло. Вы не думайте, я не специально.

Он очень нервничал, Фаина тоже, поэтому повисла пауза. Сердце Фаины и не «думало» успокаиваться, напротив, в груди был натуральный галоп и она с трудом дышала. А потом она резко села за стол и закрыла лицо руками, чтобы он не видел, что у неё на глазах слезы. Он подошёл сзади и обнял ее, она чувствовала, что его тело тоже дрожит. Это было счастье. Какое-то отчаянное и душераздирающее счастье.

Они снова оказались на кровати… А, впрочем, нет. О том, что происходило дальше, рассказа не будет, потому как это было слишком прекрасно. Настолько прекрасно, что описать это просто невозможно. Поэтому, мы и упустим этот эпизод.

Итак, далее они пили кофе и болтали. На «ты» они не перешли. Почему-то им казалось, что это просто невозможно. У них было чересчур сильное чувство уважения друг другу, поэтому, сказать «ты» казалось чем-то недостойным, не иначе. Они даже не пытались и не обсуждали это; так вышло само собой.

Как оказалось, он заметил новую кнопку в планшете, но помимо этого там был комментарий, который гласил, что права повышены, так как сотрудничество оказалось продуктивным. И, если у вас есть желание сохранить эти права, вам необходимо больше уделять внимания своей миссии и стараться распространять как можно больше полезной информации. Для этого вам организованы личные встречи, вне плановых вызовов.

А потом они гуляли по ночным улицам. Она рассказала ему все-все. И про свой переезд, про дочь, и про компашку Лихоимова. Ян заметил, что поведение этих людей, словно иллюстрация к этой войне, как будто отражение в миниатюре. Сюрреализм. Аллюзия. А она подумала, что ее первые чувства к нему, когда она его еще совсем не знала, это тоже отражение. Это отражение фанатизма патриотов, — слепого, бездумного, когда человек готов отдать последнее, даже жизнь. Когда человек видит лишь красивую картинку, которую придумал сам, но не замечает и не хочет замечать ничего плохого. Это ведь она была в отеле, когда разгорелся скандал по поводу ролика Яна. И она поддержала того, кто осудил его. Но этого она ему не сказала. Сейчас все было иначе. Он был настоящий и все, что между ними происходит — тоже настоящее. Значит, ничего она не придумала. Значит, она тогда не сошла с ума.

— Хрычова — это Лилипутин, Лихоимов — олигархи, Антуанетта и Виктория — всяческие прихлебатели всех мастей, Фуня и Дон Гондон — трусливая и безвольная масса, которая идет за толпой, Тимур и Роза — символ неблагодарности по отношению к Западу, а все вместе они — негодяи и клеветники, то есть, олицетворение лживой пропаганды Грабляндии, — перечислял Ян.

— Точно… Ну надо же, — тихо ответила Фаина и подумала: «А вы, Ян, — диванные войска, которые сеют рознь, а я — трусливая масса, которая помалкивала. И, пожалуй, они олицетворение не только граблянской пропаганды, но и смутлянской». Но этого она ему тоже не сказала.

— А знаете, кто вы в этой истории? — воскликнул Ян и повернулся к ней. — Вы же символ Смутляндии!

— И правда, похоже, — восхитилась Фаина, но про себя додумала: «Уж если и символ, то обеих стран», естественно, это она снова решила не озвучивать. — Если подумать, то в этих историях куда больше символов, просто на каждый эпизод есть свой прототип. Столько клеветы и неадеквата…

— Да! Видите, как все просто вышло. Бросили в толпу всего одно слово — фашисты, и все, грабляне обезумели. На больное надавили.

— Справедливости ради, нам тоже это внушали, что грабляне — фашисты. Какой абсурд, какой ужас… Какие мы фашисты, если мы просто не хотели принадлежать государству «Грабляндия»? Какие они фашисты, если их обманули и натравили на ложный след? Они, действительно, очень многие, до последнего верили и до сих пор верят, что у нас фашист на фашисте. Все-таки, бояться и ненавидеть фашистов это у нас уже в генах.

— Это правда, — согласился Ян.

— До меня совсем недавно дошло, Ян. Этого могло бы не случиться, если бы я не терпела так долго! Я же видела, что эти персонажи давно начали покусывать. А я делала вид, что ничего не происходит, и в итоге дошло до того, что они окончательно обнаглели и сбились в шакалью стаю, — с горечью сказала Фаина.

— Поэтому я и говорю, что похожи на Смутляндию! — Ян остановился и посмотрел на звездное небо, а Фаина словила очередной инсайт. Она думала, он имеет в виду другое.

— Я думала, вы про клевету…

— Это тоже.

— А почему вы мне не писали? Ну ладно тогда еще, до того, как мы встретились. Наверное, думали, что я могу это понять, как выпрашивание пожертвований, да? А потом, почему? — спросила она.

— Я писал… — ответил Ян и посмотрел на нее таким взглядом, будто он что-то знает, чего не хочет говорить, и у Фаины почему-то похолодело внутри.

Она подумала, что ей так давно никто не писал. Ни дочери, ни мать, ни знакомые из отеля. Может, они тоже писали, а она просто не получала сообщения? Надо проверить, что со связью. Ей почему-то не хотелось им писать, и время летело так быстро…

— Слышите? — спросила она, оглядываясь, чтобы увидеть источник звука. Это было что-то знакомое, но она никак не могла вспомнить.


…В моей груди
Как сон чужой
Не уходи
Побудь со мной
За далью даль
За раем рай
Играй, играй…

— Ага, «Огонь». Откуда она?

— Не знаю, — тихо ответила Фаина.

Музыка была прекрасна.

 

[Маруся]

Глава 20​

Последствия рабства​

По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы?
Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые.
Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые.

От Матфея 7:16​

Позже, когда вернулись, они смотрели еще один ролик в интернете, в котором граблянские пропагандисты спорили, нужно ли им забирать всю Смутляндию или нет. Одна часть аудитории утверждала, что нужно, вторая — что не стоит, так как народ современной Смутляндии — это враги, которые ненавидят Грабляндию и будут все время подрывать страну изнутри.

Доводы вторых были логичны, а вот понять первых — было просто невозможно. Они утверждали, что несмотря на ненависть, забирать нужно. Захватить, а потом перевоспитать таким образом: поместить их в среду, где они не смогут сопротивляться, где за каждый пост против власти им будет грозить т.юрьма, и тогда они смирятся и со временем снова полюбят граблян. То есть, они были уверены на все сто процентов, что заставить полюбить насильно — очень даже возможно.

Особенно поражали комментарии людей под этим роликом. Там были разные мнения, и смутлян, и граблян. Смутляне писали: «Отстаньте вы от нас! Не хотим! Презираем!», а грабляне с тупой настойчивостью повторяли: «Смутляндию надо забирать всю! Ничего, перевоспитаем, никуда не денутся». От этих комментариев тошнило, в буквальном смысле слова. Да что это за люди такие? Что им надо от смутлян, которые категорически не хотят никакого примирения, а уж тем более, становиться частью их страны и их народом? Они напоминали брошенную жену, которая преследует мужика, которого от нее тошнит и угрожает ему: или люби меня или я тебе устрою неприятности. Это выглядело настолько низко, настолько недостойно… Но самое главное было то, что эти люди ничуть не понимали, что они унижаются, когда навязывают Смутляндии свою «любовь».

— Как это возможно?! Как? Это же не люди, это животные, начисто лишенные человеческого достоинства! — воскликнула Фаина, обращаясь к Яну. — Зачем они бегут за нами? Я не спрашиваю про политиков, их цели очевидны. Но зачем простой народ так упорно хочет нас сломать и подчинить? Почему они уверены, что мы их полюбим, если они насильно заставят? Они что, боятся нас? Типа, если не заставить любить, то мы им навредим? Зачем им наша любовь, не пойму? Или это просто жестокость и желание власти? Меня тошнит от них!!! Это мерзость, а не люди! Скот!

— А вы смотрели сериал «Кровавая барыня»?

— Нет, а про что там?

— Там история Салтычихи, помещицы, которая издевалась над крепостными. Я когда смотрел его, многое понял про этих людишек. Хотите посмотрим?

— А давайте! Может тошнить перестанет? Какие же они презренные гадины. Я никогда не думала, что начну ненавидеть граблян. Но я их уже ненавижу… Их гонишь в дверь, а они лезут в окно!

— На какой-то момент перестанет, да, станет жалко, — хмыкнул Ян, — а потом опять почитаешь это все и начинает мутить. Все-таки прошло больше века, столько информации вокруг, а они как были животными, так и остались. Знаете, что больше всего меня удивило? Отзывы людей о фильме. Они обсуждали личность Салтыковой. Почему она такая стала, что побудило ее стать маньяком… Но ни один из зрителей не написал, что это фильм в большей мере о самих крепостных, об их психологии.

— Как с фильмом Брат-2, — поддакнула Фаина, — Антигерой превратился в народного героя. Режиссер хотел показать всю мерзость граблян в этом фильме, их шовинизм, двойные стандарты, склонность к маргинальным видам заработка, а в итоге, они взяли это поведение за основу. Там же главная мысль фильма простая, во фразе брата главного героя: I need help! Фраерстан, спаси нас, дураков.

— Ахха, — рассмеялся Ян, — До меня тоже только что дошло. И правда.

— Мы тупые, я вам говорю, — продолжила развивать мысль Фаина, — Недавно я читала книгу Ситникова, известного издателя в Граблянской Империи, так он там пишет, что аристократия раньше запрещала холопам читать. Потому что это вредило. Они читают, читают, но смысл совсем не улавливают и вместо созидания и воспитания литература приводила к бунтам среди крестьян.

— Гляньте, че в новостях. Лилипутин говорит по телевизору: «Я тонко чувствую, что нужно простому народу...». Ну я прям представил этот простой народ... Двухсотых. В мешках лежат и думают: «Во молодец! Как вот он так почувствовал, что нам нужно? Как он так тонко чувствует? Какой он чувствительный! Молодец... Теперь у нас появилась возможность обрамить свои гордые телеса в соответствующее одеяние».

— Жесть… — рассмеялась Фаина. – А видели, в Грабляндии матерям солдат дарят памятные подарки, мясорубки, в память о сыне?

— Видел. Приз, конечно, очень памятный. Интересно, как он должен напоминать о сыне? Когда там мясной фарш готовишь, говоришь: «Господи, сынок, как же вы с ним похожи! Просто одно лицо! Мой герой».

Фаина с Яном устроились на кровати, поставили ноутбук на подставку и начали просмотр. Периодически они ставили сериал на паузу, брали чего-нибудь вкусного из холодильника, или наливали чай, или ели шоколад. Фаина была счастлива, как никогда в жизни. Это было настолько всепоглощающее счастье, которое трудно облачить в слова, нет таких слов, чтобы описать то, что она чувствовала, когда Ян был рядом.

Сериал был длинный, шестнадцать серий, шел он тринадцать часов. Они смотрели его всю ночь, потом уснули, и досматривали утром. Фильм был жестокий, страшный, но оторваться было невозможно. Заставка просто завораживала. На темном фоне, под зловещую и тревожную музыку выползает змей и медленно движется по аду. На теле его, как татуировки, надписи со всеми грехами человеческими: гордыня, зависть, гнев, алчность, чревоугодие, похоть. По мере того, как змей ползет, грехи на его теле становятся все более отчетливыми, буквы выглядят ярче. Одним словом, жуткое зрелище.

История произошла в восемнадцатом веке, рассказывалось про помещицу Салтыкову, которая убила более сотни своих крепостных. Это была больная женщина, садистка. Но она была очень богата, имела связи в полиции, давала взятки и жалобы писать было бесполезно. Этих людей ловили и показательно казнили. Салтыкова дошла до того, что прилюдно отрезала язык одной молодой крепостной, за какую-то невинную сплетню, о которой она узнала от своей верной служанки Аксиньи. А эта верная служанка боялась за свою шкуру, боялась прогневить барыню, поэтому, с таким рвением отдавала других крепостных в руки Салтыковой.

Барыня могла убить, могла поженить старика с молодой в виде издевки, могла избить, а крепостные не могли не то, что сопротивляться, они даже между собой боялись обсуждать происходящее. Страшно, иначе отрежут язык. В итоге, каким-то образом жалоба дошла до царицы и Салтычиху предали суду. Сначала ее хотели казнить, но в последний момент пришел указ царицы о помиловании. Вместо казни барыню приговорили к пожизненному заключению в холодной яме. Но люди, крепостные, даже не поняли, что это было вовсе не помилование, а кара, которая страшней казни. Они кричали и ругали царицу, потому что им даже в голову не приходило, что за них, наконец, заступились.

Одним словом, нынешние грабляне — это потомки той самой подлой Аксиньи, которая была готова на все, лишь бы выжить самой. Ведь, такие «Салтычихи» были не редкость тогда. Не все убивали, конечно, а вот бить плетьми, подавлять волю рабов, разлучать с детьми, это делали почти все. И эти самые потомки писали доносы в тридцать седьмом году, во времена репрессий Гнетошвили. Эти же люди и сейчас «сдают» соседей за пост в интернете… И этим же людям по сей день «отрезают языки» за то, что посмели что-то сказать, а другие покорно смотрят, как «казнят» соотечественника и помалкивают.

После просмотра фильма Фаина задремала и ей приснился премерзкий сон. Снился рояль, весь в огне, который горит от снаряда. На рояле разбросаны купюры, евро, которые она высылала Яну. Его не было во сне, она смотрела на пылающий, разбитый инструмент и слышала какой-то голос, не его, который хохочет из недр рояля:

— Аххха… Сначала убила его, а потом денег дала! Ты что не знаешь, что мертвым деньги ни к чему? Ахха… Аххахаха…

Фаина проснулась с дрожью в теле и каким-то жутким ощущением. Слава Богу, они живы. Затем они выпили кофе, и она тут же бросилась к ноутбуку: написала пост, который решила распространять в интернете, под роликами, где осуждали натуру граблян. Это и будет то, что требовали в обмен на личные встречи с компаньоном. Вот что там было написано.

Грабляне: имперцы или рабы?
​

Под граблянами я понимаю современных граблян и смутлян. Вы прекрасно знаете, что мы один народ. И распространять подобные вещи, сваливая все только на народ современной Грабляндии — непорядочно. Мы все — моральные уроды, к сожалению. Мы обычное быдло! И пока мы этого не признаем, ничего не изменится. Нас будут у.бивать, обманывать, грабить.

Многих поражает, почему грабляне такие непробиваемые и наглые. Связывают это с имперской спесью. Но нет, тут дело в другом, на мой взгляд. Грабляне единственная нация на свете, где восемьдесят процентов населения были крепостными. А это раб. Настоящий раб, которого могли продать и избить до полусмерти. И вот у них такой генетический код образовался. Который никакой логикой не прошибешь. Страх. Который они вовсе не осознают. Это абсолютно инстинктивное поведение. Они параноики почти все и это норма для граблян, тогда как, у других стран это считается патологией. Были такие исследования, это реальность: паранойя — типична для нашего народа.

Чтобы очень хорошо понять, что такое крепостные, советую посмотреть сериал «Кровавая барыня». Там есть свита Салтычихи. Вот они и есть — потомки сегодняшних граблян. Это люди, которые были настолько напуганы возмездием хозяина СЕЙЧАС, что просто не думали, что будет потом. Главное спасти себя здесь и сейчас. Как итог такого прошлого, полная страна быдла. Быдла, лишенного элементарного человеческого достоинства.



1. Быдло абсолютно неспособно признать свою ошибку. Потому как, это прописано в генах: признайся в ошибке, есть риск быть убитым хозяином, избитым или проданным. Поэтому быдло лжет до конца. До абсурда.

2. Быдло склонно клеветать и перекладывать свою вину на других. Смотрите пункт один. Неосознанная боязнь плети.

3. Быдло не способно дать высокую оценку другим людям. Это связано с генетическим кодом, когда раб высоко оценивал кого-то благородного, тем самым получал расположение и из поля попадал в дом. Но потом ситуация могла измениться, и он из дома снова попадал на поле. И вот тут он уже получал от остальных рабов по шее, его обвиняли в лести. То есть, это тоже признак инструмента выживания раба.

4. Быдло и зависть — это одно целое. Ну, это понятно. Они были рабами, но понимали, что они тоже люди. И вот закрепилась такая модель: чем я хуже?

5. Быдло неспособно адекватно говорить о политике. Им кажется, что это даже стыдно, лезть в дела, которые касаются высшей касты. Ну, тут без комментариев. Раб понимал, что он никак не может влиять на решения господ, потому что он не более важен, чем веник.

6. Быдло не ощущает внутренне, когда оно позорится, устраивая шумные скандалы. Это раб, для которого крик и плачь был инструментом выживания. Таким образом рабам удавалось привлечь внимание к себе и господа начинали их защищать.

7. Быдло не верит в хорошее и чрезмерно подозрительно. Смотрите пункт один.

8. Быдло неспособно быть любезным и для них презумпция исключительной доброты - невозможна. Смотрите пункт три.

9. Быдло болезненно реагирует на критику и вообще неспособно ее воспринимать. Смотрите пункт один.

10. Быдло толерантно ко лжи. Смотрите пункт один.



Она выложила этот пост более, чем под сотней роликов, уверенная в том, что это должно пойти на пользу. Но, к ее удивлению, это оказалось вообще зря. Грабляне начали злиться на то, что их снова называют быдло, не обратив внимание на то, что пост был и про смутлян, а смутляне начали утверждать, что крепостное право было только в центральной части Грабляндии, а не на территории современной Смутляндии, поэтому у них таких выродков нет. Тот факт, что за столетие произошла большая миграция по районам страны и все перемешались в равных долях — они категорически не желали слышать.

 

[Маруся]

Глава 21​

Что-то пошло не так


Горе тебе, опустошитель, который не был опустошаем, и грабитель, которого не грабили! Когда кончишь опустошение, будешь опустошен и ты; когда прекратишь грабительства, разграбят и тебя.

Исход 33,1​

С того момента, как Лихоимов свел знакомство с Голдманом, дела его пошли круто в гору. Они стали закадычными друзьями и Голдман начал вводить Лихоимова в свет богатых людей. Теперь Лихоимов знал, что такое акции, получал с них большие дивиденды и подумывал даже бросать этот «дом дураков» с наркоманами, слишком уж это казалось грязно и муторно. Доход с акций у него был более, чем приличный. В месяц выходило в три раза больше, чем прибыль с ребцентра.

Сегодня они сидели на террасе дома Голдмана, потягивали прохладный мохито и вели неспешную, светскую беседу. Голдман был одет по-летнему, в белые льняные брюки и такую же рубаху. На голове у него была круглая панамка. Лихоимов был в ярких, коротких шортах и майке, на которой было написано «Boss». Во дворе было ухожено, сад выглядел, как с картинки, по двору шастали два беспородных рыжих кота и пес, лабрадор. В целом, картина была умиротворяющая и богатая, можно сказать.

— Ой, вей! Шо они там на фронте творят, я вас умоляю! Слышали, шо вчера в новостях передавали? Убили одного «героя», свои же! За шо, спрашивается? А за то, шо он пошел в полицию жаловаться, шо его фамилию вписали в ведомость и получали зарплату на него, когда он то ли в отпуске был, то ли шо-то такое. И шо теперь? Кто виноват и шо делать? А я вам скажу: никто не виноват и ничего не делать! Пусть они там сами разбираются, а мы тут будем жить и радоваться жизни. Потому шо, как говорится, «на войне, как на войне», а у нас тут, слава Богу, мир и покой.

— Оййй… — подхалимски захихикал Лихоимов и покачал головой. — Одни шаромыги там! Идут за бабки и друг друга сожрать готовы. Конченые люди.

— Таки да! Приличный человек в такую войну не пойдет, это ж ежу понятно! Мотивы у этой войны, как туман над Привозом в три часа ночи — ничего не видно, ничего не понятно. Кто с кем воюет, за шо воюет — один Бог знает! Одни говорят, за землю, другие — за идею, третьи — вообще за сало с чесноком! А я вам скажу, шо все они — шлемазлы! Сидели бы себе дома, пили чай с бубликами, а не лезли бы в эту кашу! И шо теперь? Молодые ребята гибнут, старики плачут, а они там, наверху, — при этих словах Голдман поднял вверх палец, указал на небо и выразительно туда глянул, — делят шкуру неубитого медведя! И пусть они там себе воюют, а мы тут будем делать гешефт и говорить: «Шоб они были здоровы, а мы — богаты!».

— А за банду в батальоне «Кочевник» слышали?

— Нет! Расскажите же, — полюбопытствовал Голдман и сделал глоток мохито.

— А они там сколотили группировку и «грохали» своих после лечения в госпитале: получали с их карт по три миллиона бартеркоинов за тяжелые ранения. Солдат отлежал в больнице, оформил выплаты, а там его уже ждут боевые товарищи, уже добычу поделили в уме. Забирали, значит, обратно и в самое пекло бросали, а, если те чудом выживали, они сами добивали. А карта у них, они пошли потом и сняли деньги. Поймали быстро, конечно. Десять трупов вырыли при расследовании, с каждых они получили по три миллиона, итого, тридцать миллионов.

— Ну шо я могу сказать? — лицо Голдмана выражало крайнее потрясение, — Царство им небесное, конечно... Хотя, знаете, любишь кататься, люби и саночки возить.

— А что вы мне по телефону про племянницу говорили? Что за проблема-то у вас? — вспомнил Лихоимов.

— Плохие новости, — крайне скорбно вздохнул Голдман, — Ну, давайте пройдемся по саду, я вам все расскажу, пока никто не слышит.

Они пошли по мощеным песчаником дорожкам сада Голдмана, и он завел рассказ, умоляюще заглядывая в лицо Лихоимова.

— Значит, моя племянница, девочка как девочка, ну, может, чуть-чуть... как это сказать... ветреная. Ну, вы знаете, молодые, кровь кипит, хочется всего попробовать. А тут, понимаете, нашла себе «друзей»... Ну, вы понимаете, из этих... с улицы. И они ее, значит, подсадили на это дело. И шо теперь? Она колется, как наркоманка со стажем, родители в слезах, я уже не знаю, шо делать.

— Сколько ей лет?

— Тринадцать…

— Вы хотите, чтобы я к себе взял? — на всякий случай уточнил Лихоимов, хотя он и так понимал, чего хочет Голдман.

Голдман в ответ только умоляюще на него глянул, молитвенно сложил руки и закивал головой.

— Такой возраст… Опасно. Не имею права… — тихо ответил Лихоимов.

— Прошу! — взмолился Голдман, — Я бы вас не просил, но везде отказ.

— Хорошо, — вздохнул Лихоимов, но в душе как-то прямо защемило, словно от плохого предчувствия. Но он не мог отказать Голдману после всего, что он для него сделал.

Через неделю Голдман торжественно представил Лихоимову племянницу. Она сидела на улице и просила милостыню, вид у нее был, как у обычной бродяги. Сказать откровенно, она совсем не была похожа на еврейку из богатой семьи. Она была вся в гниющих от героина ранах, причем, скорей всего, умственно отсталая. Голдман называл ее «Цилечка», а она мычала нечто невразумительное в ответ и не узнавала дядюшку. Поэтому Лихоимов силой ее поднял с асфальта и потащил в машину.

Лихоимов вызвал из Полуфинска Антуанетту, вызвал из Прусберга Викторию, и они решили, что эту мадам надо поселить отдельно от всех, во избежание инфицирования домашних детей. Девица никак не приходила в себя и на разговор не шла. Видимо, совсем повредилась мозгами.

Через три дня они узнали, что девица каким-то чудесным образом раздобыла наркотик и умерла от передозировки. Прямо в своей отдельной комнате на чердаке. Когда Лихоимов бросился звонить Голдману, телефон друга был отключен. Он побежал к нему домой, но дом оказался пуст. Он выглядел ровно так, как пару месяцев назад, до заселения Голдмана! С той же самой табличкой «Продается» и с заросшим участком. Не было ни сада, ни газона, ни дорожек из песчаника, ни мебели на террасе…

Аллегорический смысл главы​

История о том, как солдаты на фронте друг друга подставляют и толкают на с.мерть, лишь бы присвоить чужие выплаты — реальна. Такие случаи известны и в России и в Украине. То же самое происходит в сюжете с Лихоимовым: его подставил тот, кому он доверял и ради кого пошел на риск.

Дом Голдмана с «ухоженным садом», «дорожками из песчаника» и «лабрадором» — это аллегория быстрого, но нечестного богатства. Такое богатство как появляется, так и исчезает, как правило.

Согласие Лихоимова на риск — аллегория на то, что очень сложно вырваться из преступного круга, если ты в него попал.

 

[Маруся]

Глава 22​

Это не моя дочь!



И детей ее поражу смертью и уразумеют все церкви, что Я есмь испытующий сердца и внутренности; и воздам каждому из вас по делам вашим.

Откровение 2, 23​

Виктория была из тех людей, которые уверены, что их персона — истина в последней инстанции. Вообще, у нее это была черта наследственная: ее собственная мать была настолько невыносима и так упорно придиралась к Виктории, что она предпочла «свернуть» общение и не пускать ее в свою жизнь. Когда случился тот момент, когда она стала похожа на мать, никто не знает. Но на форум Фаины она пришла такой, как есть. Не совсем адекватной, вредной и чрезмерно горделивой.

Первым делом, как только она пришла, сразу же заявила всем, что ей стыдно за дочь. «Это как будто не моя дочь!» — возмущенно писала Виктория. С ее слов она в ее возрасте, то есть, в возрасте дочери, была совсем иной: цельной, умненькой, получала хорошие отметки, ни к каким криминальным элементам не имела в жизни отношения. И, знаете, ей до поры, до времени верили, что все так и есть: люди сочувствовали такой положительной родительнице и оказывали всяческую моральную поддержку.

Но в какой-то момент Фаина начала замечать, что Виктория слишком вошла в роль. По методу, чтобы вылечить от наркомании, нужно было обличать наркомана, выводить его на чистую воду, убирать у него отрицание болезни и это все, зачастую, требовало жесткости и ультиматумов. Или по-моему или посажу тебя, например, или выпишу из жилья. В общем, действовали по рекомендациям советских наркологов, чья позиция была однозначна: наркомания — болезнь смертельная и для достижения трезвости — все методы хороши, так как, речь идет о жизни и смерти.

Дочь Виктории была трезвая почти три года, но дама продолжала говорить с ней очень жестко, неуважительно, свысока. То и дело чем-то запугивала и угрожала. Словом, вела себя неадекватно, как человек, который почувствовал власть над кем-то и никак не может расстаться с этой ролью. Команда форума не раз делала ей замечания, что та переигрывает и таким образом доведет дочь до срыва. Но Виктория была непреклонна. Она была уверена, что надо только так и никого не желала слушать.

Это выглядело чересчур фанатично, поэтому, Фаина решила проверить, что же за женщина перед ней. Она зашла на страничку ее соцсетей и с удивлением обнаружила, что Виктория — вовсе не дама из высшего света, а самая обычная тетка, не очень ухоженная, работает на корабле, видимо помощником повара или посудомойкой, судя по антуражу. Руки Виктории были натруженными, опухшими. Откуда такая спесь у нее — было непонятно. Но спесь была и была запредельной.

В этот вечер, о котором пойдет речь, Виктория сидела дома, на кухне, ужинала яичницей с помидорами и заодно смотрела телевизор. Там шла передача, в которой обсуждались санкции. Надо сказать, что в последнее время, то есть, к концу третьего года войны, люди Грабляндии начали проявлять беспокойство и интересоваться, что значат санкции и чем они им грозят. Это понятно, ведь цены поползли вверх, не только на продукты, но и на коммунальные услуги, — стало намного сложней жить. Поэтому, по телевизору все чаще поднимали этот вопрос. На экране показывали Лилипутина, который комментировал первые санкции, которые ввели десять лет назад. Лилипутин тогда был значительно моложе, и Виктория с умилением смотрела на экран.



Лилипутин — У всех на устах сегодня санкции. Я полагаю нам не стоит на этом зацикливаться. Ну вот скажу на это одно: всякие ограничения, о которых я так вскользь упомянул в своем выступлении, так называемые санкции, дурь, конечно полная со стороны тех правительств, которые ограничивают свой бизнес, мешают ему работать, понижают их конкурентоспособность, освобождают ниши на таком перспективном рынке как граблянский для их конкурентов. Ну мы к этому относимся спокойно.



— Идиоты… — ответила Виктория телевизору. В этот момент на кухню вошла ее дочь.

— А может мы идиоты? — усмехнулась Валерия.

— Ты опять за свое?! — мать злобно зыркнула на дочь и с грохотом поставила тарелку в умывальник. Даже не поставила, а метнула, так будет верней.

— А почему ты так реагируешь? Почему они идиоты, скажи мне? — не отставала Валерия. У нее было явное намерение поругаться с матерью. — Посмотри на цены! Посмотри на всю срань вокруг! Посмотри на то, что мы едим! — с этими словами она подошла к кастрюльке, где плавали вареные куриные шеи и открыла крышку. — Мама! Этим собак кормят в других странах! А этот придурок сидит и рассказывает вам, как много теряет Запад, когда отказывается от нас! Да кому мы нужны, очнись! У него с головой не в порядке! Это или мания величия или он просто дурак.

— Работать надо, а не наркотики жрать! Привыкла все перекладывать на государство, инфантилка, — припечатала Виктория и с ненавистью взглянула на Валерию. Какая-то она была странная, чересчур осмелела. Неужели? У Виктории все похолодело внутри. А дочь, между тем, продолжала в том же духе.

— И много ты заработала? — Валерия со смехом осмотрела убогонькую кухню с мебелью, которая досталась им от бабушки, матери отца. Впрочем, квартира тоже перешла им по наследству. — Ты хоть знаешь, сколько у нашей страны санкций? Почти тридцать тысяч. Больше, чем у мусульман всяких, которые всю жизнь воюют! Это позор, а не предмет гордости, мама! От санкций цены растут!

Виктория подскочила к дочери и принюхалась. Так и есть! Пахнет алкоголем. И глаза стеклянные. Срыв! Она молча развернулась и побежала в комнату, достала из-под кровати биту и бросилась на Валерию. Валерия начала отбиваться, кричать, но против биты она была явно слаба. В итоге Виктория скрутила дочь веревками и привязала к стулу. Порылась в аптечке и попыталась заставить негодяйку сдать мочу на анализ.

Но Валерия окончательно вышла из-под контроля. Она кричала как сумасшедшая: «Помогите! Соседи! Вызовите полицию!». В итоге, в дверь начали стучать, прибыла полиция и Виктории пришлось развязать узницу. Дочь плюнула ей в лицо, отвесила размашистый подзатыльник, схватила рюкзак, закинула туда пару каких-то вещиц и проорала в присутствии полиции и соседей:

— Видеть тебя не хочу, тварь! И чтобы ты знала, я беременная! И иду жить к Данилу! И только попробуй ко мне подойди, я тебе нос сломаю! Внука ты в жизни не увидишь!

— Вот так благодарность… Вырастила доченьку… — театрально причитала Виктория, в надежде разжалобить соседей, но соседи были явно, не на ее стороне. Они знали, что у Виктории чрезмерно властный характер и заняли сторону ее дочери.

— Пошли, Лерочка, — позвала соседка, — сейчас такси вызовем, не реви, все нормально…

Виктория закрыла дверь и зарыдала в бессилии, размазывая по щекам мелкие, злые слезы. Больше всего ее расстраивал не срыв, да и непонятно, был ли он, а беременность дочери от этого ничтожества. Кто он такой? Никто! Его мать — жалкая торговка в магазине, всю жизнь по съемным квартирам ошивается, ни кола, ни двора. Куда годится такой зять? Да ей и самой не нужен такой внук! Наркоманское отребье…

На самом деле, никакого срыва у Валерии не было. Запах алкоголя был, да, но не от спиртных напитков, а от настойки, которую она начала пить, чтобы не так остро реагировать на токсичное поведение матери. Выслушивать ее уничижительные замечания и оскорбления становилось все сложней, видимо, гормоны влияли. У нее несколько раз, в последние дни, были мысли об употреблении наркотика. Один раз настолько навязчивые, что она не могла целые сутки выбросить из головы эти идеи. Но, все обошлось; она запретила себе об этом думать.

А Виктория этого всего знать не могла и для себя она точно решила: это явно, срыв. Иначе бы дочь так себя не вела…

Аллегорический смысл главы​

Передача, где президент похваляется, что санкции им нипочем — реальна. Это слова Путина без малейшей коррекции. То же самое происходит с героиней сюжета, которая не осознает свою ничтожную роль и не замечает убожество и нищету, в которой она живет.

Лилипутин — это зеркало народа, а Виктория — зеркало Лилипутина. Президент рассуждает горделиво, ровно также, как простой обыватель. И именно поэтому люди выбирают такого лидера: его рассуждения им понятны.

 

[Маруся]

Глава 23​

Битва за души анархистов



Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут.

От Матфея 26:52​

— Ты понимаешь, что города равняют с землей, не время уже для мирных методов… — усталым и монотонным тоном говорил молодой парень, одетый в кожаную черную косуху и футболку со знаком анархии. Видимо, спор длился уже довольно долго, судя по его настроению.

— Да прекращай нагнетать, там все отстраивается, нормально люди живут! — нервно возразил мужчина постарше, одетый в подобном стиле.

— А гробовые, если вспомнить? Та... Запад как обычно, локти кусает, — прокомментировал Ян, глядя на его собеседника, и тот повторил слово в слово.

— Ну на фига ты это делаешь? Не смешно. Я че, ватник, что ли? Что за поколение… Полупокеры. Никаких понятий.

При этих словах Дружинин громко засмеялся, захлопал в ладоши и сказал:

— Спасибо за помощь, друг.

— Хм… ***, шото понесло, — смутился Ян и поздоровался с Фаиной, подошел к ней.

Вызов поступил от человека, который просил Бога, чтобы он образумил его приятеля. КПД его было 95% и как оказалось при просмотре зеркала, это был убежденный анархист. Молился Богу тот, кто был постарше и так как, имена их неизвестны, для удобства назовем их Старший и Младший. Старшему было лет сорок пять, а Младшему — около тридцати.

Суть проблемы состояла в том, что Младший склонял Старшего к подрывным методам борьбы, типа взрывов военкоматов, а Старший его увещевал и пояснял, почему это не по-анархистски. И так вышло, что Яна возмутил ответ Старшего и он ответил ему, будто тот был ярым патриотом граблянской власти. На что Старший, естественно, рассердился, так как, предъявлять анархисту такие вещи было абсурдно, ведь, анархисты, в принципе, против государства и всегда стараются держать нейтралитет. И вышло, что Ян, совершенно нечаянно, подыграл темным силам, так как, посеял зерно розни между товарищами.

Фаина тут же среагировала, когда увидела, что Младший в ответ на претензию молчит и не знает, что сказать, видимо, извиняться не умеет, как многие молодые люди его возраста. Она заговорила, глядя на него: «Прости меня, правда. Я вообще не знаю, чего мне это в голову пришло. Некрасиво вышло, извини дурака». Младший тут же это повторил и взгляд Старшего смягчился.

— Ладно, проехали, — он подошел, улыбнулся и похлопал Младшего по плечу. — Сам понимаешь, какое у вас сейчас поколение. ***, бесите. Ты вот, хоть извиняться умеешь, за что респект тебе. А другие… Посмотри вокруг! За метлой не следят, плетут, что попало, а ответить за базар, или за дела — таких понятий уже нет! Согласись…

— Есть такое, не поспоришь, — согласился Младший, — Среди наших таких мало, а вообще… Общаться стало невозможно. Чуть что не так, тут же в блок кидают, то гостинг, то игнор, то переписки сносят… А то и вовсе без причин эту херню делают, «границы» свои показывают.

— Ага, — хмыкнул Старший. — Полупокеры, че. Такие ранимые натуры, ептыть. Непорядочные вообще. ***** им надо дать, за границы эти.

— Так-то да. Чуть что — гасятся, — со вздохом поддакнул Младший и присел на кресло. Старший сел напротив. На журнальном столике стояла бутылка водки, банка соленых огурцов, колбаса. Они выпили, закусили, закурили. Комнатка была маленькая и дышать стало невозможно. Фаина поморщилась, и Дружинин тут же среагировал: он сделал рукой круговое движение и Фаина перестала чувствовать запах табака! Она сначала не поняла, что произошло, ведь, дым как стоял столбом, так и остался стоять, но запаха не было. Она еще раз принюхалась и с улыбкой поблагодарила Дружинина. Тот кивнул в ответ, не меняя серьезного выражения лица.

— А вот тут извольте остановиться. Я что-то не понял, — обратился Ян к Дружинину, и тот снова щелкнул пальцами, картинка замерла. Ян удивленно глянул на не менее удивленную Фаину и сказал ей:

— Они нас слушаются? Они создают нам комфортные условия?

— Выходит так, — ответила Фаина.

— Да? — спросил Дружинин, не меняя своей невозмутимой позы.

— Да я просто спросить хотел, как это вышло у вас, — пробормотал Ян. На самом деле, ему не понравилось, что Дружинин оказывает знаки внимания Фаине и он сказал это, не думая о том, что потом скажет. А сказать было нечего, это были бы дурацкие претензии.

— Придет время — узнаешь. Это все?

— Спасибо, — кивнул Ян, и Дружинин снова «включил» события.

— Дружище, слышь, сыграй чето, — обратился Младший к Старшему, и тот достал гитару, которая стояла за спинкой кресла, у стены. Фаина с первых аккордов узнала эту песню, Дездемон Сидоров. Она, вдруг, остро почувствовала, как скучает по дому, как она устала в эмиграции, какое же там все чужое… У Старшего был очень приятный голос.


Моя анархия, мой дом,
Законов, правил, нету в нем
Там нет, господ и королей,
Там разорвали хомута
Там ночь есть ночь, а день есть день,
Мою анархию не трожь!
Моя анархия — свята!


Держи братан на память крест,
Вдруг он поможет, вдруг Бог есть
В стране воров и дураков,
Так нелегко себя найти,
И ищешь воздух взаперти,
И песни воешь до утра
И вроде вот на полпути,
А нет, и все опять с нуля,
Мою анархию не трожь!
Моя анархия — свята!


У входа в дом поставил щит,
Кто только тлел, тот не сгорит
Ввязался в драку за любовь,
Салфеткой утираешь кровь,
Бегут все так же облака,
И пляшешь с чистого листа
И ангел поднимает бровь,
И жизнь еще не прожита
Мою анархию не трожь!
Моя анархия — свята!

Фаина не хотела, чтобы концерт оканчивался, поэтому сказала Старшему: «А давай Летова, Солнцеворот. Как раз в тему». Старший начал играть и бросил Младшему:

— Это тебе ответ на твои затеи.

— Эх… — вздохнул Младший и начал подпевать.


Наше дело большое, почетное
Словно кипение масла в кровавой каше
Словно строчка бегущая прочь
Словно теплый хлеб
Словно млечный дождь
В мире без греха


Наше дело последнее, словно патрон
Словно вечно последний подвиг
Словно всякий последний раз
Словно первый вдох
Словно первый шаг
В мире без греха


Наше дело пропащее, словно палец
Оторванный вражеской пулей
На священной народной войне,
Словно санный след
Словно смертный Бог
В мире без греха


Наше дело геройское,
Словно житейская школа
Заслуженных пощечин
Словно железная хватка земли
Словно наяву
Словно налегке
В мире без греха


Ливнем косым постучатся в нашу дверь
Гневные весны, веселые войска
Однажды, только ты поверь —
Маятник качнется в правильную сторону
И времени больше не будет
И времени больше не будет
И времени больше не будет

Старший поставил гитару на место и снова закурил. Так они сидели молча несколько минут, затем Дружинин заговорил в сторону Младшего: «Ну как сидеть сложа руки? Сколько пацанов пересажали! А мы что, как конченые, будем гаситься?» и тот повторил это.

— Та что ж такое! Ну ты гонишь, чувак! — воскликнул Старший. — Где тебя так коротнуло? Где ты этого всего нахватался?

— Ну правда же…

— Правда — что? Что — правда? Они заняли сторону Смутляндии! Это нельзя делать анархистам!

— Ну, пацаны попали… А кто должен это делать? Я ж не говорю в армию вступать… Я за военкоматы.

Старший тяжко вздохнул и разразился такой длинной и нудной тирадой, что Младший начал отвлекаться и терять мысль, слушая его.

— Ответ на этот вопрос очень прост: так как война является одним из самых антисоциальных, антианархических действий людей, то анархисты должны предупреждать войну, препятствовать ее возникновению и бороться с ней. Понимаешь? Они не могут принять участия в ней, как анархисты, ни под каким условием! Не могут. Понимаешь?

— Угу, — кивнул Младший.

— Если личные чувства и обстоятельства побуждают или принуждают их принять участие в войне, то в последнем случае, уступая принудительной силе, они все же могут, путем молчаливой обструкции и других таких же видов сопротивления, действовать в качестве противников войны, какими они остаются в душе. В первом случае, однако, если анархистами овладевает какое–нибудь националистическое или патриотическое чувство, или же если какие–нибудь интересы заставляют их желать того или другого исхода войны, то в таком случае их прямой обязанностью является тотчас же безмолвно покинуть ряды анархистов и не подавать дальнейших признаков жизни среди товарищей! Понимаешь меня или нет?

— Вроде да, — неуверенно кивнул Младший.

— Слушай дальше. Анархистами являются те, в ком анархические взгляды определяют поведение и оказывают влияние на душевные настроения. Если в каком–нибудь данном случае верх одерживают другие чувства, — национализм, патриотизм, предубеждение, — то такие анархисты являются для указанного времени националистами, патриотами, заинтересованными шовинистами, а их анархизм отступает на второй план. Правильно? Да или нет?

— Ну да, — послушно кивнул Младший.

— Если они этого не понимают и пытаются, с помощью резонерства и силлогизмов, доказать самим себе и товарищам, что их два убеждения совместимы, что они остаются столь же добрыми анархистами, как и добрыми патриотами, то они становятся прямыми врагами нашего дела, ибо фальсифицируют и разлагают наши идеи, и превращают их в совершенно противоположное дело! Так?

— Да… — пожал плечами Младший.

— Каждый свободен действовать согласно тем чувствам, какие в нем преобладают в данное время, но если он пускается теоретизировать о своих личных шатаниях и если, чувствуя себя вынужденным так поступать, он заставляет своих товарищей, путем убеждающей аргументации или страстных речей, следовать за ним, тогда он действует, как враг нашего дела!!!

Младший вздохнул, так как, Старший говорил так путанно и так сыпал терминами, что у него закружилась голова. Поэтому Фаина решила упростить задачу Старшему и начала диктовать, глядя на него, а он тут же повторял:

— Наше оружие — книги, статьи, музыка, фильмы, листовки. Понимаешь? Это — конструктивней.

— Я не умею писать… — засомневался Младший.

— Значит найми того, кто умеет! И это будет куда полезней и правильней чем то, что тебя посадят и потом на тебя надо будет тратить деньги из общака, чтобы тебе там хорошо сиделось. Это умно?

— Ну да… — мямлил Младший.

— Никакого смысла в терактах — нет. Это никого не напугает и не остановит, — тут Старший снова сел на своего любимого конька и зачастил, — Не может быть никакого теоретического оправдания анархистов, принимающих участие в войне! Слабые, несовершенные, очень дифференцированные человеческие существа, находящиеся во власти неанархических чувств, поступают иначе в силу своей слабости и в таком случае двери широко открыты перед ними. Если они уважают анархизм, который, быть может, остается дорог им, как идеал, который они бессильны осуществлять во всей его полноте, то они уйдут, не сказавши ни слова. Действуя иначе, они причиняют большой ущерб делу, и это должно быть открыто им сказано!

— Ну да, — кивнул Младший, но было видно, что это его ничуть не убеждает.

— Как тебе в голову такое приходит, не пойму? — спросил Старший. — Ты, походу, насмотрелся на этих, что на фронт пошли за баблом, да? Так это не анархисты. Это позорище! Из-за таких как они нас считают неадекватными. Они позорят нашу идею. Они оскверняют благородство анархической идеи!

— Да нет! Не надо мне бабло ихнее! — с горячностью воскликнул Младший, и было очевидно, что он не врет, так как, Голдмана или Моренко в комнате не было. Ему, действительно, хотелось поиграть в войнушки. Фаина даже слышала, что в его голове крутились строчки из песни Летова: «Винтовка это — праздник, все летит *******!».

Ян молчал, он не знал, что вставить в этот диалог, так как, не разбирался в теме, поэтому, сегодня был день Фаины. Она подумала немного и сказала, глядя на Старшего: «Выбирай. Или ты анархист или солдат. Если хочешь воевать, то ты больше не анархист. Выбирай». Старший повторил это. Младший замялся и спросил:

— А где это все написано, вообще? Ну, что ты говоришь…

Фаина тут же подсказала, хотя, Старший и так был подкован. Но так как, он был склонный к занудству и уводил в дебри, она диктовала: «Например, Анархистский манифест против войны 1939 года. Хочешь, я тебе перескажу главные идеи оттуда?».

— Конечно! — с готовностью согласился Младший, так как, читать он не особо любил.

Фаина открыла в телефоне Манифест и начала диктовать Старшему самые значимые отрывки, а он их тут же озвучивал и удивлялся, какая у него отличная память, оказывается.

— Вот такой там есть абзац. «Хотя несомненно, что международное анархистское движение в огромном своем большинстве оказалось бессильно предотвратить разворачивание драмы, это отнюдь не мешает ему разоблачить перед народами виновных, ВСЕХ виновных, призывая к индивидуальным и коллективным действиям, способным противопоставить войне эксплуататоров восстание эксплуатируемых». То есть, они имели в виду, что анархисты обязаны обличать обе стороны конфликта. Понял?

— Угу.

— Хорошо, слушай еще. «Мы обвиняем государства, ВСЕ государства, демократические или тоталитарные, как поджигателей кровавых войн между народами. Мы, анархисты, не должны выбирать между германской или граблянской пропагандой в пользу пролетарского или нацистского мира, или французской и английской пропагандой. Выступая против войны государств, мы остаемся анархистами, врагами любого государства». Это понятно?

— Да, все очень понятно, — уважительно кивнул Младший.

— Вот еще что там было, слушай. «Речь отныне идет не об идеологической войне, а о войне за право и честь, войне цивилизации против варварства. Но кто может заявить о себе как об образце этой цивилизованности? Где они, невиновные государства? Ни одно из воюющих государств не может претендовать на то, что оно представляет эту цивилизованность. Все они построили концентрационные лагеря, чтобы запереть в них мыслящих людей и бунтарей. Все они установили систему репрессий, которая подавляет человека и запрещает ему проявлять свои самые элементарные права. Повсюду милитаризм установил самое одиозное крепостное право, которое только позволил навязать себе человек». Видишь? Ничего не меняется, чувак! Ты говоришь, Смутляндия - жертва. Пусть, да. Но в Смутляндии точно также лишили людей свободы слова, точно также сажают за пост в интернете, при этом утверждают, что они свободные, а грабляне — рабы! Абсурд и ложь. Согласись.

— Согласен, да, — кивнул Младший.

— Слушай еще. Вот такая фраза там была: «Все ползают на коленях перед своей буржуазией и своим правительством, повсюду и всегда обманывая народные массы, возлагающие на них свои надежды». Знакомо?

— А ща олигархи… — хмыкнул Младший.

— Еще. «Мы провозглашаем абсолютное право индивида отказаться предоставить свою жизнь в распоряжение интересов касты или государства. Любое прямое и ДОБРОВОЛЬНОЕ участие в войне государств осуждается нами как предательство и соучастие. Война — это преступление против человечества. Война — это отрицание нашего права на жизнь и борьбу за свободу. Война — это враг нашего идеала». Достаточно? Или еще нужны доказательства?

— Не, хватит, верю, — замахал головой Младший.

— И что ты выбираешь? — спросил Старший.

— Анархию, конечно! — с улыбкой ответил Младший и сделал пальцами рокерскую «козу».

Ян в этот же момент подмигнул хмурому Дружинину и сказал:

— Передавайте привет вчерашней звездной парочке!

И все трое исчезли из комнаты.

 

[Маруся]

Глава 24​

Индуцированное безумие



Нечем вам хвалиться. Разве не знаете, что малая закваска квасит все тесто?

1-е Коринфянам 5:6​

Фаина смотрела на последствия клеветы Хрычовой в виде срывов со смешанными чувствами. До этого массового срыва она не очень задумывалась, кто же виноват в этом всем. Казалось, что вина Лихоимова куда более очевидна, ведь, он поддался этим сплетням с корыстными мотивами. А сейчас, глядя на то, как он сам закапывает свою репутацию и рушит бизнес, у нее закрались большие сомнения в его адекватности.

Какой признак адекватного человека? Он живет так, чтобы не рушить самому себе жизнь. А тут что? Где тут адекват? Он вложил деньги в бизнес с целью заработать. Но потом, зачем-то, сам подрывает веру больных в метод, затем получает массу негативных отзывов о центре и к нему не хотят ехать люди. Это же все равно, что открыть ресторан, а перед дверью в ресторан поставить швейцара, который будет каждому клиенту доверительно шептать: «Не ходите сюда, тут очень невкусно и дорого». Это же индукция! Индуцированный бред описан в психиатрии. И да, эти люди стали жертвой одной безумной старухи, которая не ведала, что творила.

С Хрычовой, на свою голову, она свела знакомство на форуме бывших наркоманов, куда пришла за советом, когда узнала о наркомании мужа. И уже тогда старуха начала видеть в Фаине исчадие ада, когда еще и метода не было, а было всего пару статей для жен и матерей. Хрычовой казалось, что Фаина — это никакая не Фаина, а целая группировка вредителей, которые пишут под ее никами. Ну в самом деле, это же невероятно, что один человек может быть настолько продуктивен.

Когда Фаина предложила наркоманам, которые сидели на форуме, написать статьи для ее блога за деньги, Хрычова поняла, что это — орудует банда. Банда будет использовать глупых наркоманов в своих темных целях, смущать матерей наркоманов какими-то еретическими высказываниями и в целом, приносить обществу и ей, Хрычовой, большой вред. Любое слово Фаины она воспринимала на свой счет и была уверена, что Фаина — злобная, подлая, хитрая и постоянно ее оскорбляет, завуалированно, незаметно. Но Хрычова-то все видит! И понимает, что имела в виду эта гадость.

Фаина, конечно, поначалу пыталась воззвать к разуму бабку, но все было тщетно. Чем больше она доказывала, что Хрычова преувеличивает и накручивает, тем больше последняя убеждалась, что это грязный газлайтинг со стороны Фаины, с целью замарать честное имя Хрычовой и выставить ее идиоткой в глазах читателей форума. В итоге Фаина махнула на нее рукой и смирилась, что Хрычова — это вечный крест их проекта. Спорить с ней не было никакого смысла. Впрочем, как и просить ее прекратить преследования, заняться чем-то более интересным.

Для Хрычовой самое интересное было — Фаина и «загадка» ее личности. Она как истинный летописец знала каждое слово, каждое событие и старательно писала обо всем в своем блоге, чисто эхо какое-то. Но, разумеется, писала она все в своей интерпретации. «Ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил» — это фраза из книги Булгакова «Мастер и Маргарита», история Иисуса, который объяснял прокуратору Иудеи происхождение клеветнических доносов. Так выходило и с Хрычовой.

Это было очень странно, такая ненависть и агрессия, ведь, Фаина помогала матерям и женам, а Хрычова была матерью наркомана. На момент, когда они познакомились, Хрычова пятый год подряд пыталась найти выход и справиться с болезнью сына. Но когда Фаина указала ей на ошибки, старуха просто взбеленилась. Она отказывалась даже обсуждать то, что предлагала Фаина и укоряла тем, что ее методы — негуманные, глупые, они не принесут результата. Фаина ей говорила: но у вас пять лет нет результата, что вы можете знать о лечении, если у вас ничего не вышло? Но, как вы понимаете, это поднимало еще большую волну обиды со стороны Хрычовой. Она искренне верила, что она жертва психопатки, которая спит и видит, как опорочить ее и уличить в глупости.

То, что у Хрычовой не все в порядке с головой дошло далеко не сразу. Вначале казалось, что Хрычова просто позавидовала тому, что Фаину хорошо воспринимает аудитория, или, может, ее таланту писать. И только через несколько лет дошло, что причина такого поведения — страх. Какой-то абсолютно необъяснимый. И Хрычова должна была победить врага, во что бы то ни стало… И для этого она не брезговала никакими методами. Это была битва ни на жизнь, а на с.мерть. Или она или ее. И весь ужас заключался в том, что это была битва с ветряными мельницами. Помните, как герой романа Сервантеса, Дон Кихот, принимал ветряные мельницы за великанов и вступал с ними в изнуряющие схватки? Вот примерно то же самое делала Хрычова.

В этот же день произошло то, что поставило окончательный крест на вере в то, что смутляне хоть немного более благоразумны, чем грабляне, и она снова вспомнила Хрычову и Ко. Фаина прекрасно понимала, что грабляне и смутляне — люди одной закваски, но была уверена, что тридцать лет самостоятельной жизни сыграли свою роль. Родилось новое поколение, молодежь уже не восхищалась Пролетарией, никто не тужил по плановой экономике, все давным-давно забыли басню о загнивающем Западе, который тянет жадные руки в нашу сторону, который спит и видит, как нас ограбить.

Фаина открыла новости и увидела, что смутляндские беженцы взбунтовались. Обмотались флагами и вышли на улицы Европы и Фраерстана, с криками, что Хвастовсон — агент Лилипутина. Весь YouTube был засыпан оскорблениями Фраерстанского президента Хвастовсона. Когда Фаина это увидела, она не могла поверить своим глазам! Это делали люди, которым дали кров и стол, которым Фраерстан целых три года помогал материально… Они в один миг обернулись оборотнями и начали кричать то же самое, что кричали грабляне десятилетиями: «Фраерстан — враг!». Как это возможно?

При этом, с граблянской стороны были иные новости. Грабляне массово поддерживали Фраерстан и начали считать его другом Грабляндии, говорить следующее: «Ничего подобного, мы не клеветали и не осуждали Фраерстан никогда, мы всегда его уважали. И не надо врать, что мы были против Фраерстана». Это говорили люди, которые не года, а десятилетия возмущались, что Фраерстан их грабит и им надо налаживать свое производство, а подлых буржуев бить по ручонкам, за то, что они лезут в их страну. Правда, при этом они надменно посмеивались над Трампом и считали, что тот «прогнулся» от слабости. И позволяли себе отпускать всяческие шутки на этот счет.

А произошло это все, вот такой резкий поворот, после разговора президента Фраерстана, Хвастовсона, с президентами Смутляндии и Грабляндии. Когда Хвастовсон говорил с президентом Смутляндии, Скоморошко, он резко его оборвал и запретил грязные манипуляции в диалоге. А манипуляции заключались в следующем: Скоморошко, вместо благодарности за денежную помощь, делал вид, что делает одолжение всему Западу и Фраерстану, когда ведет войну с Грабляндией. Дескать, мы вас всех защищаем от Грабляндии и будьте сознательны. Вы не нам помогаете, а себе. Естественно, эта формулировка взбесила Хвастовсона, и он поставил наглеца на место.

Когда Хвастовсон говорил с Лилипутиным, он ему сказал, что при надлежащем поведении Грабляндии, при прекращении войн, он рассмотрит снятие санкций и будет вновь рад видеть Грабляндию в мировой торговле. В целом, он вел себя очень логично, и основная мысль его была: прекратите у.бивать своих людей, у вас миллионы уже погибли, вам надо остановиться. Видно было, что Хвастовсон отдает себе отчет, что в заложниках у Лилипутина две страны, почти двести миллионов людей. И он, действительно, пытался остановить смерти невинных мирных. Он просто пытался угодить неадекватному психопату, сыграть на его эго. Это же было вполне очевидно.

И все. С этого момента грабляне и смутляне уверовали, что Хвастовсон давно в сговоре с Лилипутиным. Грабляне ликовали и считали дни до победы, смутляне грустили и собирали митинги, хотя ничего кроме того, что Хвастовсон поставил на место манипулятора Скоморошко и пообещал Лилипутину возврат на рынок — не произошло. Фраерстан как поставлял оружие, так и продолжал, более того, еще и усилил санкции против Грабляндии.

Фаина написала пост, который решила распространять везде, где есть комментарии смутлян, подло обвиняющих Фраерстан в сговоре.



И после этого вы отрицаете, что вы грабляне? Вы говорите, что вы — другой народ?



Неблагодарность. Отрицание у других благих намерений. Подозрительность. Привычка кусать руку дающего. Отрицание своей вины. Лживость. Подлость. Вот семь основных качеств граблян. Они всех судят по себе! И не надо винить пропаганду. Без благодарного слушателя пропаганда не сработает.

Наверное, нет в мире народа, который так презирали собственные писатели и ученые. Неужели этот народ никогда не опомнится? Неужели грабляне — генетически дефективны и обречены на вымирание? Вам не стыдно, люди? Вы совсем не видите, насколько мы ничтожны? Зачем о нас так говорили писатели? Все — врали? Все — клеветали? Всех подкупил Запад?



Михаил Булгаков — «Не народ, а скотина, хам, дикая орда душегубов и злодеев»

Максим Горький — «Наиважнейшею приметою граблянского народа есть его садистская жестокость», «Главной чертой граблянского национального характера является жестокость, и то жестокость садистическая. Говорю не об отдельных взрывах жестокости, а о психике, о душе народной. Я просмотрел архив одного суда за 1901–1910 годы и меня охватил ужас от огромного количества невероятно жестокого обращения с людьми. Вообще у нас в Грабляндии каждый с наслаждением бьет кого-то. И народ считает биения за полезное, так как же составил поговорку «за битого двух небитых дают». За 1917–1919 годы крестьяне закапывали пленных красногвардейцев вниз головой так глубоко, что из земли торчали ноги. Потом смеялись, как те ноги дергались. Или высоко на дереве прибивали гвоздями одну руку и одну ногу и наслаждались мучениями жертвы. Красногвардейцы же сдирали из живых пленных деникинцев-контрреволюционеров кожу, забивали гвозди в голову, вырезали кожу на плечах, как офицерские погоны», «Мы жестокое зверье, в наших жилах все еще течет темная и злая рабья кровь — ядовитое наследие татарского и крепостного ига. Нет слов, которыми нельзя было бы обругать граблянского человека… В граблянской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное... Можно допустить, что на развитие жестокости влияло чтение житий святых великомучеников... Кто более жесток: белые или красные? Вероятно — одинаково, ведь и те и другие — грабляне»

Иван Шмелев — «Граблянин есть наибольший и наинаглейший лгун во всем свете», «Грабляне — народ, который ненавидит волю, обожествляет рабство, любит оковы на своих руках и ногах, любит своих кровавых деспотов, не чувствует никакой красоты, грязный физически и морально, столетиями живет в темноте, мракобесии, и пальцем не пошевелил к чему-то человеческому, но готовый всегда неволить, угнетать всех и вся, весь мир. Это не народ, а историческое проклятие человечества»

Владимир Набоков — «Грабляндия — страна, где все лгут и где никто не верит»

Федор Достоевский — «Народ, который блуждает по Лохланду и ищет, что можно уничтожить и разрушить, только ради развлечения», «Терпимость в Грабляндии достигла такого уровня, что умным людям запрещено даже думать, чтобы не оскорбить идиотов»

Академик Павлов — «Должен высказать свой печальный взгляд на граблянского человека — он имеет такую слабую мозговую систему, что не способен воспринимать действительность как таковую. Для него существуют только слова. Его условные рефлексы координированы не с действиями, а со словами»

Александр Пушкин — «Народ равнодушный до наименьшей обязанности, до наименьшей справедливости, до наименьшей правды, народ, что не признает человеческое достоинство, что целиком не признает ни свободного человека, ни свободной мысли»

Философ Ильин — «Грабляндия — самая паскудная, до блевоты мерзкая страна во всей мировой истории. Методом селекции там вывели чудовищных моральных уродов, у которых само понятие Добра и Зла вывернуто на изнанку. Всю свою историю эта нация барахтается в дерьме и при этом желает потопить в нем весь мир...»

Философ Розанов — «Не народ, а адский урод»

Философ Соловьев — «Граблянский народ находится в крайне печальном состоянии: он болен, разорен, деморализован. И вот мы узнаем, что он в лице значительной части своей интеллигенции, хотя и не может считаться формально умалишенным, однако одержим ложными идеями, граничащими с манией величия и манией вражды к нему всех и каждого. Равнодушный к своей действительной пользе и действительному вреду, он воображает несуществующие опасности и основывает на них самые нелепые предположения. Ему кажется, что все соседи его обижают, недостаточно преклоняются перед его величием и всячески против него злоумышляют....»

Александр Солженицын — «Нет в этом мире мельче, сволочнее и хамовитее особи, чем граблянец. Рожденный в нацистской стране, вскормленный пропагандой нацизма, — этот ублюдок никогда не станет Человеком. У его страны нет друзей - либо холуи, либо враги. Его страна способна только угрожать, унижать и у.бивать. И за сохранение этого статуса Грабляндией, рядовой граблянец готов пожертвовать собственной жизнью, жизнями своих родителей и детей, качеством жизни собственного народа. Воистину: грабляне — звери. Лютые, кровожадные»

Василий Ключевский — «В Грабляндии нет средних талантов, простых мастеров, а есть одинокие гении и миллионы никуда не годных людей. Гении ничего не могут сделать, потому что не имеют подмастерьев, а с миллионами ничего нельзя сделать, потому что у них нет мастеров. Первые бесполезны, потому что их слишком мало; вторые беспомощны, потому что их слишком много»

Николай Карамзин — «Граблянцу соврать, что высморкаться. Их ложь исходит из их рабской сущности. Народ никогда не знавший и не говоривший правды. Народ рабов духовных и физических. Убогие люди»

Антон Чехов — «Вся Грабляндия — страна каких-то жадных и ленивых людей: они ужасно много едят, пьют, любят спать днем и во сне храпят. Женятся они для порядка в доме, а любовниц заводят для престижа в обществе. Психология у них — собачья: бьют их — они тихонько повизгивают и прячутся по своим конурам, ласкают — они ложатся на спину, лапки кверху и виляют хвостиками...»

Митрополит Илларион — «В нашем национальном характере преобладает холуйство и холопство, похабство и кровожадность, изуверство и пьянство»

Владимир Мечталин — «Среди граблян мало умных. Если найдешь какого-нибудь годного человека, то непременно или еврей, или с примесью еврейской крови»

Николай Чернышевский — «Жалкая нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы»

Профессор Боткин — «И знать не хочу звероподобную пародию на людей, и считаю для себя большим несчастьем, что родился в Грабляндии. Ведь весь Лохланд смотрит на Грабляндию, почти как на людоеда. Я не раз испытывал стыд, что принадлежу к дикой нации»

Академик Лихачев — «Никакой особой миссии у Грабляндии не было и нет! Не надо искать никакой национальной идеи для Грабляндии — это мираж. Жизнь с национальной идеей приведет сначала к ограничениям, а потом возникнет нетерпимость к другой расе, к другому народу и к другой религии. Нетерпимость же обязательно приведет к террору. Нельзя добиваться возвращения Грабляндии к какой-либо единой идеологии, потому-то единая идеология рано или поздно приведет Грабляндию к фашизму»

Михаил Глинка — «Дай Бог мне никогда больше не видеть этой мерзкой страны и ее людей!»



Пост собрал очень много дизлайков, сотни, а лайков было менее десятка. Некоторые брали эти цитаты и заменяли слово «граблянский» на «смутлянский». Впрочем, Фаину это ничуть не удивило. Она прилежно писала почти одинаковые ответы тем, кто писал почти одинаковые вопросы: «И что теперь? У всех в мире, у каждой нации были темные моменты!». И ответ Фаины был такой: «Именно, были. А у нас они до сих пор».

 

[Маруся]

Глава 25​

Сколько стоит неблагодарность?



Нечестивые же, как умствовали, так и понесут наказание за то, что презрели праведного и отступили от Господа.

Премудрости Соломона 3,10
​

У Дон Гондона все было просто отлично после того, как он закончил лечение. На сайт его привела подруга, которая питала к нему романтические чувства. Он прилежно прошел лечение, вышел в жизнь и начал семимильными шагами наверстывать упущенное. А наверстывать было что: одних долгов по кредитам у него скопилось чуть ли не пятьсот тысяч. Это очень много, за такие деньги можно было и квартиру купить в его городке.

Еще и зубы почти все гнилые были, надо было лечить. Если бы не зубы, он был бы вполне нормальным мужиком: крепким, хоть и не сильно ярким на лицо. Лицо было невзрачное, черты – нечеткие какие-то, глаза водянистые, брови как у альбиноса, губы тонкие. Но в целом, это было типичное граблянское лицо, без изысков.

Жил он в пригороде Кринжвилла, в поселке городского типа под названием Негодяево. Работал на большом нефтеперерабатывающем заводе и считал, что на передовую с оружием идти не обязательно, от него больше пользы в тылу. Как-никак, а нефть дает стране! На ней вся экономика держится и фронт. А войну он поддерживал просто чрезвычайно яростно. И был уверен, что Грабляндия — реально обязана спасти несчастных жителей Безводска от нацистов.

Потом, конечно, у него начали закрадываться сомнения, особенно после случая, когда в новостях показали, как в Черном море разлился мазут, что привело к катастрофе. Оппозиционеры начали визжать, что эта нефть продается нелегально, в обход санкций, ведь, мир закрыл любую торговлю с Грабляндией, а значит, правительство эту нефть просто ворует у народа и ни в какой бюджет деньги уже не попадают! Это звучало вполне логично. И выходило, что санкции-таки, реально на руку Грабляндии, но не народу, а «верхушкам», которые их грабят.

Это был не один эпизод, который заставлял его усомниться в своей позиции. Например, в «спасенном» Маримогильске разрушили бомбами полгорода, долго и торжественно отстраивали новые дома, почти три года. А когда дома были готовы, власти заявили, что жилье — на продажу. А маримогильцы, которые остались без жилья, пусть еще подождут, до них очередь не дошла. При этом, пособие потерпевшим платили такие копейки, что даже сумму назвать стыдно! Люди были вынуждены скитаться по съемным квартирам, за свой счет. Цены на аренду при этом взвинтили до потолка, а государство никак это не пресекало.

Но, он был как флигель. До логического конца свои разумения не доводил и продолжал преданно нести службу в «диванных войсках» Грабляндии. Любимым его развлечением было ходить на всяческие политические форумы и угрожать смутлянам ядерной бомбой. Он так уверенно грозил, будто бомба лежала у него на балконе, и он мог в любой момент нажать кнопку. Он был уверен на все сто, что их страна невероятно сильна и ее дико боятся, поэтому, никто особо не бомбит в ответ. Вариант, что мир соблюдает законы и права человека на жизнь, что это не трусость, а великодушие и жалость к ним, граблянам, почему-то не приходил в голову. Он понятия не имел, что такое международное право и был уверен, что любая страна может б.омбить так, как захочет, без оглядки на другие страны. Впрочем, он был не оригинален в своих разумениях. Так думала почти вся страна.

Но, война войной, а у него дела потихоньку шли в гору. Он съехался с дамой, которая привела его на лечение, и они уже поговаривали о женитьбе. Зарплата у него была довольно приличная, поэтому он сумел не только погасить долги за пару лет трезвости, но и взять в кредит машину. Первые пару лет он и на народный форум скидывал пожертвования, числился в команде волонтеров, его считали другом.

А потом, вдруг, в тот момент, когда Лихоимов начал склонять их к расколу, он, не задумываясь, предал всех своих друзей на форуме и начал вести себя, как враг. Ему высказали, что он предатель, подонок, а он обиделся на это так, что начал еще больше оскорблять команду и нахваливать Лихоимова. Логики в его поступке не было ровным счетом никакой! В отличии от других, у него не было ни материального интереса, ни какого-то личного, как у Фуни, ни зависти не было, ни паранойи. Он это сделал — просто так, нечаянно.

Просто, когда его уличили в подлости, он не смог признать вину и начал трусливо настаивать на своей правоте. Но самое интересное тут то, что он же, все эти годы в качестве волонтера, громче всех осуждал таких людей, как Лихоимов и тех, кто вел себя неблагодарно по отношению к волонтерам. А тут, в один миг, взял и превратился в оборотня. Одним словом, это был поступок классического подлеца и негодяя. Непредсказуемого в своих действиях. А, может просто дурака. Как говорится, бойся лошадь сзади, корову — спереди, а дурака со всех сторон.

С месяц назад у него завелся новый друг. Одет он был весьма неряшливо, но в целом был симпатичный и веселый. А главное, он не был ни наркоманом, ни алкоголиком. С последними Дон Гондон не хотел иметь дел, чтобы случайно не соблазниться. Поэтому, так как, ему было довольно одиноко, он легко сдружился с новым знакомым. Познакомился он с ним таким образом: в один из дождливых и промозглых вечеров он ехал на своем новеньком автомобиле с работы и увидел, что на дороге голосует какой-то парень. Он его «подобрал», довез до дома, они с ним обсудили политику и остались весьма довольны друг другом.

Если бы Хрычова видела его, она бы узнала в нем Трутнева, с которым встречалась в агентстве «Легион». Но, она его не видела, поэтому, Дон Гондону о новом знакомом было известно лишь то, что он работал на станции технического обслуживания автомобилей и жил в двух шагах от него. Как вы, наверное, уже догадались, с этого момента обслуживанием автомобиля Дона Гондона занимался Трутнев. Во-первых, он делал ему большие скидки как приятелю, а второе, он никогда без причины не заставлял его менять детали, проверять двигатель и прочие узлы автомобиля, как это делали другие мастера. Они утверждали, что машина не новая и надо быть внимательней к ней, иначе, это просто опасно. Дон Гондону было очень лень тратить выходные на такие вещи, поэтому, он был рад, что Трутнев развеивает его сомнения и в основном говорит: «Ой, это точно не к спеху… Потом как-нибудь глянем».

И, знаете, эта беспечность окончилась весьма печально. В один из вечеров, почти ночью, подруга Дон Гондона, которая с тревогой ждала его домой и думала, что он снова укололся, получила звонок. Звонили из полиции, сообщили об аварии и пригласили на опознание тела. В морге был он, она его сразу узнала.

Аллегорическое значение главы​

История о том, как государство обманывает жителей оккупированных территорий и грабит свой народ в этой войне — реальна. Это произошло с жителями Мариуполя. То же самое произошло с героем сюжета. Его обманул тот, кого он считал другом.

Дон Гондон, который слепо верил в то, что страна его не грабит и лояльность к власти будет вознаграждена, погибает от рук того, кому доверял и чьей лестью наслаждался.

Он символ обманутого российского народа, которого грабит и убивает государство. Его с.мерть — это прямое следствие моральной слепоты и нежелания доводить «разумения до логического конца» ни в политике, ни в личной жизни. То есть, он погиб от рук своей же глупости и лени. Его с.мерть — это символ массовой гибели россиян. Буквальной и душевной.

 

[Маруся]

Глава 26​

Взятка Богу​

Горе вам, законоучители и фарисеи, лицемеры! Потому что вы отдаете десятую часть урожая укропа, мяты и тмина Богу, но пренебрегаете более важными учениями закона: справедливостью, милосердием и преданностью.

Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты; так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония.

От Матфея 23:23–28​

с.мерть Дона Гондона напугала оставшихся подлецов. Но ни один из них не передумал, не попросил прощения и не прекратил делать пакости народному проекту. Вслед за каждым из них ходили сотрудники агентства «Легион» и просто не допускали у них таких мыслей. Да и они сами не сильно противились тому, о чем думали.

Викторию первую посетила мысль, что все как-то нехорошо оборачивается: сначала неприятность с Тимуром и Розой, потом массовый срыв, потом Хрычова попала в реанимацию, потом срыв дочери, потом с.мерть Дон Гондона. Она хотела поделиться этими мыслями с Антуанеттой и Лихоимовым, даже, возможно, отказаться от работы, но тут же передумала. Сзади нее стоят Голдман и зудел: «Не сходи с ума! Это хорошая подработка. Дон умер от того, от чего умирают десятки тысяч людей в год. Валерия сорвалась потому, что общалась с наркоманом, это же очевидно. Хрычова попала в больницу, потому что старая и больная! Тимур и Роза… Так они просто неблагополучные, а он сам — бродяга, прошел десять реабилитаций, сидел в тюрьме. Это вполне закономерный итог у таких людей… Надо просто сходить в церковь и покаяться перед Богом, попросить у Бога защиты, может, поставить Фаине свечку за здравие и все».

Но это не в первый раз она вспомнила о церкви. Впервые идея о том, что надо сходить в храм, пришла ей после того, как в YouTube попался старый ролик патриарха всея Грабляндии, который высказывал свое мнение о войне. Два года назад Виктория не очень присушивалась к его словам, а сейчас сидела и думала: «Даже церковь одобряет войну! А эти предатели вместо того, чтобы послушать божьего человека, довели до того, что их выгнали из Фулградского патриархата! Безбожники… Надо поддержать церковь пожертвованиями». А патриарх говорил следующее:



«Мы знаем, что сегодня многие погибают на полях междоусобной браги. Церковь молится о том, чтобы война закончилась как можно быстрее, чтобы как можно меньше братьев убили друг друга в этой братоубийственной войне. И одновременно церковь осознает, что если кто-то, движимый чувством долга и необходимостью исполнить свою присягу, остается верным своему призванию и идет исполнять то, что его долг ему велит, и если, в исполнении этого долга человек погибает, то он несомненно, совершает деяния равносильная жертве. Он себя приносит в жертву за других и потому верим, что эта жертва смывает все грехи, которые человек совершил».



Как же была неправа Виктория, когда так рассуждала! Ведь еще до войны Вселенская православная церковь в Константинополе низвергла Фулградский патриархат из-за воинствующей позиции, а потом тот же самый Фулградский патриарх говорил всем, что это не их выгнали, а Вселенская откололась. Впрочем, точно также президент их страны говорил, когда Грабляндию изгнали из партнеров НАТО после преступных событий в Нохчистане. Мол, нам самим этот Фраерстан не нужен! И куда выгодней развиваться без них, поэтому, мы отошли от них и переходим на развитие собственного производства. Санкции-то — это вовсе не беда, а очень даже благо для страны.

После просмотра ролика она пообедала, затем неспешно собралась и пошла в храм. Она была крещеная, но никогда особо не увлекалась религией. В целом, Виктория вполне верила в то, что написано в Библии, поэтому была уверена, что Бог всех прощает, стоит только попросить у него прощения. Перед входом в церковь стояли нищие, она каждому подала милостыню, перекрестилась, накинула платок и вошла внутрь двора собора.

Сначала она зашла в церковную лавку и купила три свечки. Одну за свое здравие, другую за здравие дочери и третью — за здравие Фаины. Свечки обошлись ей в триста бартеркоинов, она взяла не самые маленькие, а потолще, чтобы дольше горели и эффект от них был сильней. Внутри храма Виктория побродила и остановилась перед иконой Иисуса Христа и зашептала, еле слышно, почти про себя:

— Спасибо тебе, Спаситель, что принял грехи наши! Пусть жизнь твоя на небесах будет райской. Мы все благодарны и помним тебя! Спаси и помилуй мою душу грешную, спаси мою дочь от болезни, огради меня от злой мести врагов.

Затем она поставила три свечки, прочла «Отче наш» три раза и бросила взгляд на ящик для пожертвований. Голдман, который стоял у нее за спиной, шепнул: «Да зачем это нужно, только попов кормить», но Виктория решила все же внести деньги. Она достала из кошелька сто бартеркоинов и опустила в ящик. Перекрестилась и вышла из храма. По дороге домой она вспомнила, что забыла поставить свечку за упокой души Дона Гондона и обратилась к Богу: «Господи, прости меня грешную, совсем ничего не помню в этой суете. Береги его на небесах, Господи». Ее обращение было тут же получено в агентстве «Легион», но ей уже занимались, поэтому мольба была сброшена в корзину.

Лихоимов тоже испугался. Но в церковь он не пошел, решил действовать более современным образом. Он зашел на сайт Монферранского собора и заказал поминовение о здравии, на полгода сразу. Стоило это тысячу бартеркоинов. Потом он подумал, что этого мало и отправил пожертвование приходу в размере пяти тысяч бартеркоинов.

Хрычова, которая в этот момент до сих пор находилась в больнице, поступила таким же образом после того, как к ней пришел следователь и предъявил обвинение в краже. Допрос проводили в присутствии врача, а у дверей палаты поставили охрану, чтобы Хрычова не вздумала сбежать. После выписки из больницы она должна была быть переведена в следственный изолятор. Хрычова заказала самые дорогие молебны о своей душе и о душах ее сына и внуков, на год вперед, отдала за это почти десять тысяч бартеркоинов. Помимо этого, она усердно молилась, просила пощадить ее, избавить от тюрьмы. На допросе она не отпиралась и рассказала все, как есть, деньги вернула, поэтому, теперь она уповала на милость Божью и на то, что чистосердечное признание избавит ее от срока. За полковника, правда, она не говорила, постеснялась. Сказала, что деньги были нужны, чтобы избавить детей от собственного присутствия в доме. И да, с.мерть Дона ее тоже чрезвычайно напугала. Собственное состояние между жизнью и смертью она почему-то не сочла таким же тревожным звоночком.

Антуанетта тоже вспомнила про Бога после известия об аварии. В отличии от всех вышеперечисленных, она была всю жизнь атеисткой, хоть и носила крест, так как, была крещеной. И ей пришло в голову: «А что, если Бог есть? Что же тогда делать? Если он есть и все видит, то он видит, что на мне крест, а я плюю на заповеди». Она вспомнила, что недавно на YouTube слышала стих, где граблянам рекомендовали снять кресты, чтобы их Бог простил, как некрещеных. Она нашла это видео и еще раз послушала стих, так он звучал:


Кресты снимите, жалкие грабляне,
Они вам больше не нужны.
И не креститесь больше в храме,
Предав своих, вы дьявола сыны!

Все души ваши Бог покинул,
Там только страх, — вот ваш удел.
Теперь вам злобный карлик – идол,
И мал, и стар к нему душою прикипел.

Лишенный разума погибнет
И вас с собою заберет
Как вы додумались ехидны
Напасть на родственный народ

Вы строили для вида храмы
И крыли золотом кресты
Но не учили ваши мамы
Детей трем истинам простым

Не убивай - есть аксиома
Не укради ни у кого
Не возжелай жены и дома
Что у соседа твоего

Вы лезете в другие страны
Несете с.мерть и «верный мир»
Граблянский мир — это теракты
Кто чтобы нам не говорил

Остались грязными, грабляне
Страна рабов, а не господ
Кто виноват, что вы такие
С моралью гопников народ

Чужда вам заповедь Господня
Снимайте все с грудей кресты
И может Божья Преисподняя
Как некрещеных вас простит


Антуанетта впечатлилась и тут же сняла крест, положила его в ящик тумбочки и обратилась к Богу: «Боже, если ты есть! Прости меня, грешную! Прости меня, как некрещеную! Я не ведаю, что творю, я ничем не отличаюсь от некрещенных, меня никто не учил твоим заветам! Помилуй, как некрещеную, прошу тебя! Я сегодня же начну читать Библию!». И для того, чтобы закрепить эффект, она нашла в интернете сайт, где собирали деньги на восстановление сгоревшей церкви в Полуфинске и отправила туда три тысячи бартеркоинов.

Но мыслей оставить нечестную работу и попросить прощения у народного форума у нее почему-то не возникло. Библию же она, действительно, начала читать. Но немного полистав, решила, что тексты какие-то бессмысленные и надо просто верить в Бога, а читать эту книгу необязательно, это же просто старинная святыня. Она поцеловала Библию и поставила ее на полку.

Если бы Фаина видела это «паломничество», то она бы поняла наверняка, каким образом религия приносит пользу и множится, несмотря на фарисейство. Эти люди, испугавшись за свои шкуры, внесли деньги в церковь. С одной стороны это глупо и аморально, пытаться подкупить Бога, а с другой стороны, их таких очень много и на их деньги существует церковь, которая несет истину, которую кто-нибудь, да услышит.

Аллегорический смысл главы​

Речь патриарха, где он приравнивает оккупантов к святым и оправдывает войну — реальна. Это высказывание патриарха всея Руси Кирилла в полном виде.

Этот человек символизирует весь народ, обеих стран, который отрицает свою вину в войне. Также, как герои сюжета, народ России молится Богу вместо того, чтобы просить прощения у тех, кого они убивают.

Антуанетта же символизирует иллюзию неведения народа. Она просит Бога: «Помилуй, как некрещеную, прошу тебя! Я не ведаю, что творю». Это ложь, поскольку она ведает, что творит, работая на мошенника. Снятие креста — попытка стереть свою ответственность. Точно также народ отрицает свою причастность к войне, ссылаясь на решения «верхов».

 

[Маруся]

Глава 27​

Бесплатные тиражи​

Сих двенадцать послал Иисус, и заповедал им, говоря: на путь к язычникам не ходите, и в город Самарянский не входите; а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева; ходя же, проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное; больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте.

От Матфея 10:5​

Это будет самая короткая глава в книге, дорогой читатель, так как, особо тут рассказывать и нечего, но сам факт был примечательным, поэтому, его стоит упомянуть. Важно то, что архангел Михаил не соврал, когда сказал, что дела Фаины начнут налаживаться.

Все три года в эмиграции Фаине никак не приходило в голову, чем же заняться в новой стране, и она бессовестно сидела на пособии. Нет, она пару раз пыталась пойти на работу, но так как, языка не знала, то выбор был невелик: или мыть посуду, или работать горничной. Правда, она никогда в жизни не работала физически и была слабой, поэтому затеи с трудоустройством тут же сходили на «нет». В качестве посудомойки она выдержала всего один день и думала, что не доживет до конца смены. В качестве горничной — три дня, пока не заболели почки так, что она не смогла встать с постели утром, на четвертый день.

Фаина, конечно, старательно пыталась выучить английский язык. Но, странное дело! Глазами она все понимала, даже могла прочесть книгу, почти не используя переводчик, но как только дело касалось диалогов, она тут же забывала все, что знала. Например, был такой случай. К ней обратился хозяин квартиры и спросил ее, не видела ли она соседей. Фаина ответила, что видела их «tomorrow». «Лендлорд» переспросил, и она снова ответила то же самое, причем, очень уверенным тоном. Он пожал плечами и что-то промычал в ответ. И тут она вспомнила, что надо было сказать «yesterday»! Было очень стыдно, в частности, за свой уверенный тон. И так выходило на каждом шагу, поэтому, искать собеседников на улице не было никакого желания.

И вот, как раз тогда, когда она на все махнула рукой и решила, что уже ни на что неспособна в таком возрасте, ей написал давний знакомый, врач, психиатр. Он писал юмористические книги, в которых описывал быт психиатрической больницы и истории пациентов. Он спросил Фаину, не могла бы она ему помочь и найти в Лохланде издателя, а заодно и перевести его книги, бесплатно, в счет будущих гонораров. Если дело выгорит, то пусть берет себе процент с его книг, как переводчик и литературный агент, а иначе у него никак не выйдет; граблянские психиатры не имеют денег, чтобы оплатить перевод и услуги агента наперед.

Фаина согласилась не раздумывая. Его книги ей очень нравились, и она подумала, что перевод будет отличной практикой в изучении английского. Когда она почти закончила перевод книги, а закончила быстро, дней за пять, она начала думать о том, куда бы пристроить рукопись. И тут ей в голову, натурально, пришло озарение. «Дура ты, дура! Дура ты, набитая! Ты же сама можешь открыть издательство! И сможешь перевести свой самоучитель, и сама издавать его! Заодно выполнишь условия светлых сил!». И дело закрутилось. Она изучила этот бизнес, затем написала бизнес-план, затем опустошила свои запасы денег, затем Ян добавил свои, и они заказали первый тираж книг. Продали его весьма быстро и успешно, заказали еще парочку и таким образом, через каких-то полгода у них уже было довольно много денег.

А еще они начали издавать самоучитель на граблянском языке и высылать книги в Грабляндию и Смутляндию, чтобы их там раздавали бесплатно, возле наркологических больниц. Это приносило хорошие результаты, и людей на форуме начало снова прибывать. Жалко только, что они ничего не могли поделать с Голдманом: он дежурил рядом с курьером и чутко прислушивался к каждой мамочке наркомана, которая получала в руки экземпляр бесплатной книги. Как только он замечал у нее тень сомнения на челе, он тут же подскакивал и шептал: «Бери, бери, пару штук сразу, а лучше три, их можно перепродать!». И они брали, и перепродавали, даже не читая. Хорошо, что Фаина с Яном этого не видели и не знали.

Аллегорический смысл главы​

Глава показывает, что любое благое дело всегда столкнется с сопротивлением и вредительством плохих людей. Такова жизнь.

 

[Маруся]

Глава 28​

Последний козырь «Легиона»


Нечестивый берет подарок из пазухи, чтобы извратить пути правосудия.

Притчи 17:23​

Герр Лихт с досадой смотрел в зеркало и в который раз бессильно наблюдал за тем, как Фаина с Яном издеваются над его сотрудниками. Но тут ему в голову пришла замечательная мысль и он обратился к Дружинину.

— Будьте любезны, соберите всех этих... персон, причастных к противоправным деяниям, и доставьте их сюда. Я полагаю, что было бы весьма уместно еще раз обсудить со светлыми силами возможные варианты урегулирования сложившейся ситуации. Вполне вероятно, что они сочтут наше предложение приемлемым.

— Сейчас? — уточнил Дружинин.

— Весьма желательно, если это представляется возможным.

— Слушаюсь, Герр Лихт — поклонился Дружинин и исчез.

Герр Лихт сидел за рабочим столом, и наблюдал, как в зону ожидания возвращаются сотрудники с объекта, который он только что видел в зеркале.

— Вот твари, — раздраженно процедил Мухин, плюхаясь на диван, — Не вижу смысла уже в этих выходах! Надо что-то решать.

— Ой, вей! — встрепенулся Голдман, который появился на кресле в эту же секунду — Шо я вам скажу… Таки я давно кручу в голове эту идею, шоб отправить эту парочку на курорт, понимаете? В Турцию. Там есть один самолетик, ну просто песня! Мы с его механиком таки давно знакомы, и шото мне подсказывает, шо через недельку этот самолетик, ну, знаете, «отдохнет» по полной программе. Так шо, я думаю, это будет им такой незабываемый отдых, шо они его до конца жизни не забудут!

— А, этот, который покупал дешевые запчасти, вместо тех, что нужны и остаток в карман? — догадался Трутнев и поднял палец вверх, демонстрируя, что идея Голдмана ему по душе.

— Таки да, — довольный собой кивнул Голдман.

— Представляется, что сие деяние сопряжено с известными затруднениями, — развел руками Герр Лихт. — Следует учитывать дальнейшее недовольство Михаила. Вместо упомянутой пары, сей господин способен предоставить нам дюжину иных. И, возможно, куда более сложных кандидатур.

— Ну да… — разочарованно протянул Асмодевич. — Тем более, у них есть масса последователей.

— К тому же, нам пока неясен их статус, — вздохнул Герр Лихт. — Возможно, авария уже не сможет их уничтожить. Мы можем только догадываться, а как оно на самом деле, известно только Михаилу.

В этом момент в кабинете появился Дружинин и поманил рукой Мухина.

— Пошли со мной, поможешь.

С этими словами они оба исчезли. Через пару минут они снова появились в кабинете. В руках, навытяжку, они держали за шкирки известных вам паршивцев, как котят. Дружинин держал в правой руке Хрычову, а в левой — Викторию. Мухин держал Лихоимова и Антуанетту. Товарищи трепыхались и испуганно глядели по сторонам.

— В чем дело? Отпустите меня! — тонким от страха голосом пропищал Лихоимов.

— Цыц! — рявкнул Мухин и так его тряхнул, что зубы Лихоимова стукнули друг о друга. Остальные «висельники» глянули на это и решили помалкивать, хотя до этого делали попытки скандалить.

— Замечательно, — тихо сказал Герр Лихт и щелкнул пальцем. В кабинете материализовались Фаина с Яном.

— Приветствую вас. Будьте любезны, располагайтесь — манерно поздоровался Герр Лихт и указал на стулья, которые стояли у его стола.

— Опять мусор в хату тащите. Лучше бы бутылки собирали, их хоть сдать можно. Ну сколько можно вас учить? — прокомментировал Ян с укоризной, взглянув на «добычу» сотрудников «Легиона». Фаина засмеялась, а Мухин бросил на Яна полный праведного гнева взгляд.

— Позвольте мне вновь коснуться темы, которая уже поднималась ранее, — обратился к ним Герр Лихт, когда они уселись и указал рукой на зеркало. — В этот раз, смею заверить, я имею честь предложить вам нечто… любопытное. Прошу, обратите ваш взор на экран. Там будут представлены несколько возможных сценариев. И, мы способны воплотить в жизнь любой из них.

— Помилуйте, господа… Вы разгневались за то, что я отозвала заявление? Так я могу новое написать! — подобострастно зачастила Хрычова, но Герр Лихт вместо ответа ей, обратился к Мухину и Дружинину.

— Уберите их пока. Они не должны ничего помнить.

— Слушаюсь, Герр Лихт — в один голос сказали сотрудники и в ту же секунду исчезли. Тут же снова появились, уже с пустыми руками и направились на любимый диванчик. Там они включились в игру, задвигали фишками и налили себе по бокалу вина.

На экране зеркала разворачивалось интересное кино. В первом эпизоде показали Хрычову в больнице, где она ответила Герр Лихту отказом, когда он уточнил у нее, доводить ли до конца дело по жалобе на «секту» Фаины. Затем показали допрос, где она писала чистосердечное признание. На этом моменте Герр Лихт поставил на паузу «фильм» и прокомментировал:

— На данный момент ситуация представляется именно таковой. Однако, следует принять во внимание состояние здоровья упомянутой дамы. Ее диабет, увы, может привести к тому, что ее... неблаговидные намерения вернутся к ней с удвоенной силой. Боюсь, она не сможет в полной мере осознать свою вину и, вероятно, продолжит доставлять вам неприятности.

— Так ее посадят все равно, — простодушно возразил Ян.

— Не стоит спешить с выводами. Исход ситуации зависит исключительно от наших действий, — самодовольно заявил Герр Лихт и снял паузу с экрана. — Позвольте продемонстрировать вам соответствующие материалы.

На экране показали кабинет следователя, который опрашивал Хрычову. Он подошел к сейфу, где лежали двадцать тысяч долларов, изъятые у преступницы. Взял деньги в руки, покрутил пачку. Рядом с ним стоял Голдман, которого он не видел и говорил ему: «Зачем тебе возвращать деньги потерпевшим и сажать эту несчастную? Что это тебе даст? Лучше запугать старуху и потребовать с нее взятку за то, что закроешь дело. За должностное преступление можно смело просить десятку. А заявителю пояснить, что бабка подарила деньги какому-то аферисту и их уже просто нет в наличии».

Затем кадр сменился и показали этого же следователя, который сидел в бане в окружении коллег, по всей видимости. На коленях у некоторых из них были дамы легкого поведения, судя по их вызывающей внешности. Следователь обратился к одному из них, с мясистыми губами и лицом, оплывшем жиром:

— Михалыч, а помнишь дело гражданки Хрычовой? Я вот че думаю… А давай деньги заберем себе. Поделим, само собой.

Толстый с интересом взглянул на следователя.

— Сколько там?

— Двадцатка, баксов.

— Хм… — крепко задумался коррупционер. Сзади него тут же появился Асмодевич и зашептал: «Соглашайся. Возьмем деньги, закроем этого придурка за коррупцию с конфискацией имущества, он поедет «отдохнуть» лет на десять, а ты сможешь сделать предложение его жене. Она вряд ли откажет, очень уж она любит деньги. Какой еще у нее будет выход, когда она останется на улице с ребенком?».

Затем показали Хрычову, которая выходит из следственного изолятора. Ее встречает сын и она говорит ему: «Слава Богу, что дали условный срок…»

Затем показали ее уже дома, где она сидит перед своим ноутбуком, читает форум Фаины и говорит сама себе: «Ах ты ж гадина… Скажи спасибо, что я тебя пощадила. Но вот правду писать о тебе все равно буду!».

— Мда… — вздохнула Фаина и глянула на Яна. Тот помотал головой и улыбнулся. Ответить ему было нечего.

— Как вы могли убедиться, в нашем распоряжении находятся два варианта развития событий: либо ликвидация госпожи Хрычовой, либо ее освобождение. Кроме того, мы можем дать ей совет не скрывать правду о своих галлюцинациях и тогда ее преступление расценят как поступок невменяемого человека.

— А что нам Хрычова? Она же не одна, — резонно заметила Фаина. — Площадка для клеветы принадлежит не ей, а Лихоимову. И даже, если она прекратит там писать, все равно предыдущие «труды» никуда не денутся.

— Я знал, что вы обратите внимание на сей факт, — нахмурившись, ответил Герр Лихт. — Поэтому, прошу смотреть дальше.

На экране показали Лихоимова, который сидел в кабинете следователя на допросе и писал объяснительную за очередную с.мерть в его реабилитационном центре. Они видели все, что он написал, крупным планом. После того, как закончил, он спросил:

— Сколько? Давайте договоримся.

— Ну вы ж понимаете, что вы взяли несовершеннолетнюю. Тут не договоришься, придется отвечать по закону. Тем более, эта девушка в розыске, родители давно ее искали. Дело под особым контролем.

— Реально дадите восемь лет? — обреченно спросил Лихоимов. — Я ж никаких денег за нее не получил!

— Вы хотели получить их в виде гранта от государства, судя по-вашему же договору, который был изъят на месте преступления. Вы похитили человека с целью наживы. Ребенка. И этот ребенок умер в стенах вашего заведения.

— Да не похитил! Меня попросили!

— Оставьте эти глупости, — брезгливо поморщился следователь.

— Я клянусь! — Лихоимов сначала прижал руки к груди, а затем размашисто перекрестился. — Вот вам крест!

— Ничем не могу помочь, — сухо отрезал следователь и позвал конвой. Лихомову надели наручники и вывели из кабинета. Вслед за ним в кабинет завели Антуанетту. Затем Антуанетту вывели и завели Викторию.

Кадр сменился и снова показали ровно тот же сюжет. С той лишь разницей, что во втором случае за спиной следователя стоял Голдман и шептал: «Да кто такая эта ссыкуха? Наркоша несчастная. И мать такая же. Прям таки, правосудия они хотят. Надо было следить за своим ребенком, курица несчастная! А с этого идиота можно взять не меньше пятерки, судя по его машине…». Поэтому, в этом случае диалог оказался другим.

— Сколько? Давайте договоримся.

Следователь оторвал листок в блокноте, написал что-то и показал Лихоимову. Там было число десять.

— Не вопрос, — разулыбался Лихоимов во весь рот и с умилением уставился на следователя.

Экран погас и Герр Лихт заговорил:

— Как вы могли убедиться, мы располагаем возможностью устранить обеих персон, являющихся ключевыми фигурами в данных событиях. Остальные же, лишенные инициативы и руководства, утратят способность к деструктивным действиям, и их дальнейшие усилия будут лишены всякого смысла.

— А от нас за это надо, чтобы мы прекратили смеяться над вами, верно? — уточнила Фаина.

— Совершенно верно, — подтвердил Герр Лихт. — Решайте. Здесь и сейчас. Без всяких раздумий.

— Нет, — в один голос, не сговариваясь, ответили Ян с Фаиной.

— Понятно, — сквозь зубы бросил Герр Лихт, тяжко вздохнул и снял очки. Но через секунду все же еще раз уточнил, — Вы получите выгодную компенсацию, не забывайте.

— Очень хотелось бы, чтобы кто-то компенсировал миру ущерб из-за отсутствия мозгов у господина Герр Лихта и иже с ним. Потому что этот недостаток обходится очень дорого для всей нашей планеты. Ваши регулярные перлы травмируют людей не хуже ракетных обстрелов. Было бы справедливо, если бы кто-то заплатил за все ваши творческие изваяния. А я на этом моменте позволю себе откланяться. Всех благ. Ставьте лайк, подписывайтесь на канал и нажимайте колокольчик!

И вдруг в кабинете «Легиона» появился Михаил. При его появлении сотрудники вскочили с дивана и почтительно поклонились. Один Герр Лихт не выразил вежливости, более того, демонстративно фыркнул. Михаил сходу обратился к Герр Лихту:

— Ваша наивность удивляет меня не одну сотню веков! Что же вы такой неугомонный…

— Будьте добры, покиньте мою территорию, — надменно ответил Герр Лихт. — Я вас не звал и говорить нам не о чем.

— Где же вы были? — радостно воскликнула Фаина. — Он уже второй раз предлагает нам свои варианты! А мы звали вас много раз, чтобы спросить, как быть, а вы не приходили…

— Мы не можем отвечать на такие вопросы, — усмехнулся Михаил. — Это не в нашей компетенции. Тут человек должен сам решить. Я рад, что вы сделали верный выбор.

— Он врал, да? Никаких скидок мы не должны им делать, правильно же? Он был просто так убедителен, когда требовал уважения и уверял, что так, как мы поступаем, в их обществе не принято, и меня всегда мучали сомнения, вдруг я неправа… — спросила Фаина, указывая на недовольного Герр Лихта, который напоминал взъерошенного воробья.

— Не сердитесь на него, — миролюбиво ответил Михаил. — Он просто качественно и на совесть делает свою работу. Они обязаны проверять всех, даже самых хороших людей, чтобы исключить ошибки.

— Так он правду сказал про симбиоз? — удивленно спросил Ян.

— Конечно! Но вы не обязаны идти на уступки ни в коем случае. Если им удается победить своими силами — это хорошо, пусть даже в очень далеком будущем. Если нет — еще лучше. И, кстати, не переживайте за ваших врагов, вскоре они не смогут вредить вашему проекту, они же уже в их плане Б, в любом случае. Это господин Лихт просто вас пугал и испытывал. Но я чего пришел-то… Вы прошли первый этап. А это значит, что ваши полномочия в борьбе с темными силами стали больше, — Михаил сделал паузу и обратился к служащим «Легиона» — Господа, теперь они могут видеть не только обращения частных лиц, но и горячие точки, где происходят скорбные события. Так что, прошу любить и жаловать.

При этих словах Герр Лихт страдальчески закатил глаза и его губы превратились в ниточку. Затем еще раз вздохнул, откинулся на кресле и уставился немигающим взглядом на «Ноев потоп» на стене. Затем снова обернулся, глаза его подобрели и он с интересом прислушался к Михаилу, который, вдруг, начал торжественно декламировать что-то вроде стихов, от которых у Фаины с Яном пошли мурашки, и они машинально взялись за руки. Это было что-то знакомое, но чьи это слова, они не могли вспомнить. Его речь сопровождала тихая фоновая музыка, которая возникла из ниоткуда. Голос архангела был глубоким, он эхом отражался в самом сердце и на глазах невольно выступили слезы.

— Не теряйте надежды и совести, не впадайте в грех уныния, не складывайте оружия, не опускайте рук. Хватит заживо гнить в своих уютных капканах. Покиньте свои пыльные, затхлые закоулки — выйдите на свет безбожный, вдохните полной грудью. Родина ждет вас — безнадежно-молодых, отчаянных и непокорных. Требуйте и достигайте невозможного! Наступите на горло своей тоске, апатии и лени. Казните свой страх. Действуйте так, чтобы с.мерть бежала от вас в ужасе. Мир держится — пока еще держится! — на каждом из вас — живом и непобедимом. И пусть вас мало — вас ведь всегда было немного — но именно вы двигали и движете историю, гоните ее вперед по сияющей спирали. Туда, где времени не было, нет и не будет. В вечность. Так не позорьте ж себя и свое будущее. Встаньте!

 

[Маруся]

Эпилог​

Фаина вздрогнула и очнулась. Она сидела за столом в своей маленькой комнатке. Видимо, она заснула. В голове до сих пор звучал призыв: «Встаньте!». Ей казалось, что она видела какой-то прекрасный сон, где был ОН, но вспомнить его не выходило… Из динамика телефона доносились звуки песни «Огонь», группы Аукцыон. Когда она включила эту песню Фаина не понятия не имела.

Она встала со стула и оглянулась. Тело затекло от долгого сна в неудобной позе. Комната выглядела очень странно. Вещи ее были упакованы в картонные коробки, на них были наклейки с ее смутлянским адресом, причем, отправитель была не она лично, а ее «лендлорд». Постельное белье было снято, посуда тоже исчезла. На месте флага Летова было большое зеркало и рядом с ним, на полу, валялся какой-то странный пульт. Она ровным счетом ничего не понимала.

Тут она услышала поворот ключа в двери. В комнату вошел «лендлорд» с грузчиками. Она поздоровалась с ним, а он даже не обратил на нее внимания, будто ее и не было в комнате. Высокий, рыжий грузчик прошелся по пульту, но нога прошла сквозь него и предмет остался невредим. И Фаина все вспомнила. Горящий рояль, купюры… До нее дошло…


Ее сон был вовсе не сон.

 

[Lerka]

Эту только начала читать. Вчера начала первую главу.

Я зашла с телефона подружки, у нее ВПН дорогой. У меня все хорошо, я у бабушки сейчас. Бывший не писал, разбанила, но он и не писал.

Деньги трачу экономно сейчас, уже скопила кое-что. Так что, Марусечка, как прочту эту, приду и напишу. Может и возьму себе новый ВПН на следующей неделе.