ОТ АВТОРА
Нестор Махно, оболганный и облитый такой грязью (к чему помимо большевиков приложили руки и известные советские писатели, особенно окарикатуривавшие его), что соскрести её и показать истинное лицо этого революционера-анархиста, ни разу не покривившего душой перед народом, я счёл своим святым долгом.
В Гражданской войне все были жестоки, и Махно не исключение, но...
У махновцев строго исполнялся приказ: «Всех продотрядчиков расстреливать на месте». И вдруг сам Нестор, заметив среди них 15-летнего мальчишку, подозвал его, расспросил и отпустил: «Иди. Подрастёшь, поумнеешь, поймёшь». Мальчика звали Мишей Шолоховым. Что это? Или батько почувствовал в нём родственную душу (Нестор писал стихи и среди штабных имел шутливое прозвище «Пушкин»)? Или вдруг пожалел подростка?
Нет, как хотите, а я полюбил Нестора Ивановича — этого правдивого, непоколебимого борца за трудовой народ. Никого так не любили украинские крестьяне, как его, не случайно дали ему самое высокое звание Батько, которое он ценил выше всех наград и почестей. Орден Боевого Красного Знамени так ни разу и не надел: «Я не за это воюю», звание генерала, которое сулили ему белые, отверг с презрением и брезгливостью.
В хронике «Одиссея батьки Махно» я постарался показать, каким он был в действительности, очистив его от грязи и вымыслов партийных карикатуристов.
«Передайте от меня товарищу Махно, чтобы он берёг себя, потому что таких людей, как он, в России немного», — писал Кропоткин, и автор с ним абсолютно согласен.
Считаю, приспело время сказать о Несторе Махно пусть запоздалую, но правду.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ
ЗЕМЛЯ И ВОЛЯ
Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут — и свобода
Вас примет радостно у входа...
А.С. Пушкин
1. Дома
В бане было сумрачно. Крохотный огонёк лампадки, стоявшей на подоконнике, едва-едва освещал невысокий полок и каменку, не доставая прокопчённых углов и стен.
Нестор сразу же опустился на лавку. Григорий взялся замачивать в шайке с кипятком веник.
— Ты будешь париться? — спросил брата.
— Нет.
— Почему?
— Нельзя мне, Гриша.
— Вот те раз. Ты, помнится, до каторги любил парок.
— До каторги любил, а теперь вот... погреюсь, помоюсь и годи.
Но старший брат оказался допытлив:
— С чего так-то, братишка? Тюремную грязь бы согнал.
— Нельзя мне, Гриша, — с неохотой отвечал Нестор. — У меня ведь одного лёгкого нет.
— Как так нет?
— А так. В казематах-то сыро, холодно, — заболел туберкулёзом. Одно лёгкое, считай, сгнило. Доктора решили убрать его, чтоб, значит, второе сохранить. Вот так.
Григорий был ошарашен этой новостью, вздохнул сочувственно:
— Как же ты теперь, братишка?
— Но-но, не раскисай, — усмехнулся Нестор. — Да не вздумай маме сказать. Да и вообще никому знать не надо.
— Нет. Что ты, что ты. Я же понимаю, она и так испереживалась. Емельян вон с фронта без глаза явился, инвалид. Так она к Кригеру пошла, умолила принять его сторожем хоть. Всё ж кусок хлеба.
— Принял?
— Принял. Пожалел фронтовика. Сказал: «По отцу Ивану знаю, мол, все Махны добросовестные работники». Отец-то у него лучшим конюхом слыл.
— Ну Борис Михайлович хоть и буржуй, а человек, — согласился Нестор. — Меня тогда, сопляка, в модельный цех определил, не в чернорабочие.
— Какой из тебя чернорабочий был бы. Впрочем, и сейчас ты не краше: кожа да кости. Давай хоть спину потру, соскребу с тебя грязь тюремную.
Натирая мочалкой спину Нестору, Григорий говорил успокаивающе:
— Ничего, мы тебя откормим. Откормим, оженим; ты у нас ещё ого-го.
— Уж и оженим?
— А как же? Настя всякий раз за тебя спрашивала. Маме помогала посылки для тебя собирать. Всё норовила конфет побольше сунуть.
— Да-а, мама, — вздохнул Нестор. — Я над её письмами, поверишь, Гриша, плакал всякий раз. Белугой ревел. Каторга-то мне пожизненная была, думал не увижу вас. А тут революция, слава богу. И всё — я на воле.
— Ты, наверно, не знаешь, Нестор, когда тебя к смерти присудили, мама слезницу аж царице написала.
— Ну да? С ума сойти.
— Может, по её слезнице тебе и заменили смертный приговор на каторгу.
— Может быть. Хотя вряд ли письмо до царицы успело дойти. Мне там сказали, что смиловались надо мной по несовершеннолетию. Мне до 21 года шести месяцев не хватало. [1]
— И тут мамина заслуга, — засмеялся Григорий. — Смекаешь?
— Нет, — признался Нестор.
— Ты ж родился в 88 году, а она тебя записала с 89-го. Был бы с 88-го записан, не миновать тебе петли.
— А ведь верно, Гриша. Ну мама, как чувствовала всё равно.
— Вот именно, что из тебя разбойник вырастет, — пошутил Григорий. — Теперь поди Бутырка-то выучила?
— Выучила, Гриша, хорошо выучила, теперь я, братка, твёрдый анархист, не разбойник.
— Хоть бы ты растолковал брату, что это такое — анархизм.
— Это когда, Гриша, никакой власти не будет.
— Что-то я не пойму, Нестор. Кто-то ж должен править, вон, возьми телегу с лошадью, понужни её да кинь вожжи. Куда она тебя завезёт?
— Умная лошадь домой и завезёт. Но человек-то не лошадь, Гриша, — тоже нашёл сравнение.
После бани братья сидели на широкой лавке, попивая квасок. Нестор, откидываясь спиной к стене, прикрывая глаза, говорил, не скрывая торжества:
— Господи, я дома... Наконец-то дома. Даже не верится... В дороге где, на станции, в вагоне ли задремлю и в глазах опять Бутырка, кандалы...
— То-то я смотрю у тебя на руках следы остались.
— У меня, брат, и на ногах заметы есть. Ты только маме не говори, Гриша.
— Сказал раз и хватит. И долго ты их таскал? Кандалы те?
— Ну ты ж знаешь, я не терплю несправедливости, с тюремщиками лаялся как собака, всё правду искал. Зато и получал и кандалы и карцер. Ну и туберкулёз впридачу. В больнице тюремной только и снимали. А так всю дорогу ими брякал.
— Ах, Нестор, Нестор, горюн ты наш.
Распахнулась дверь, обдав братьев мартовским холодом. В проёме появился паренёк.
— Дядя Нестор, дядя Гриша, там уже заждались вас. Бабушка уже беспокоится, не угорели ли? Там к дяде Нестору друзья пришли. Ждут.
Паренёк убежал, Нестор сразу засуетился, стал натягивать штаны.
— Это никак Савы сын? А?
— Угадал. Старший, Мишка.
— Когда меня взяли, он под стол пешком ходил, а теперь эвон — парень. Во, время летит. Кто ж там пришёл-то?
— Да, наверно, твои сторонники, которые уцелели.
Когда они вошли в избу, в горнице под потолком сияла 10-линейная лампа, освещая стол, уставленный нехитрыми крестьянскими закусками и бутылками с самогоном. Вдоль стола у окон толпились гости. Среди них первым Нестор узнал Семенюту, дорогое лицо.
— Андрей!
— Нестор Иванович.
Они обнялись, расцеловались. Отстранив Андрея, Нестор пронзительно вглядывался в его лицо, искал дорогие черты Александра Семенюты.
— В тебе есть что-то от него.
— Так мы ж всё же братья, — улыбнулся Андрей.
— Мне писали, что Саша погиб, но как я не знаю.
— Полиция окружила дом, он отстреливался, пока были патроны. Последний пустил себе в сердце.
— Ну что ж, светлая память ему. Мы его никогда не забудем. О-о, Лева, здравствуй, — Нестор обнялся со Шнайдером. — Я рад тебя видеть. Лютый, ты ещё цел?
— Цел, Нестор Иванович, — улыбнулся Исидор Лютый. — Вы на каторге уцелели, а уж здесь нам сам бог велел.
И тут Нестор увидел стоявшего у окна молодого высокого парня, смущённо наблюдавшего за встречей друзей.
— А этого хлопца что-то не узнаю.
— Где ж тебе его узнать, — сказал Семенюта. — Когда тебя загребли, он ещё без штанов бегал. А ныне у нас это самый боевой товарищ Алексей Марченко.
— Ну здравствуй, боевой товарищ, — протянул ему руку Нестор. — Я рад, что наша организация молодеет. Очень рад.
— Алексей вас, Нестор Иванович, обожествляет, — сказал Семенюта.
— Вот это напрасно, Алёша. Мы — анархисты принципиально против вождизма. Как в «Интернационале-то» поётся: «ни бог, ни царь и ни герой». В этих словах отрицается всякое идолопоклонство. Почему? Не задумывались?
— Нестор, — вмешался Григорий. — Поздоровкались, пора и за стол. Мама вон уже сердится.
— Что ты, что ты, Гриша, — замахала рукой старушка, сидевшая на краешке кровати и не сводившая истосковавшихся глаз с младшего сына, нежданно-негаданно явившегося с каторги. — Пусть с друзьями наговорится.
— Вот за чаркой и будем говорить, — решительно сказал Григорий.
Все стали рассаживаться.
Григорий взял в руки «четверть» с замутнённой туманцем самогонкой, стал наполнять стаканы:
— Ну что, Нестор, ты сегодня у нас главная радость. Скажи словцо.
Нестор поднялся, взял свой стакан, заговорил негромко:
— Ну что, товарищи, эта встреча, о которой ещё месяц назад я и мечтать не мог, для меня тоже огромная радость. Мы опять вместе. Жаль, что нет среди нас Александра Семенюты и Прокопия, брата его, отдавших жизни в борьбе с царизмом. Нет с нами и первого руководителя и вдохновителя нашей группы Вольдемара Антони...
— Он далеко нынче, — заметил Шнайдер.
— Жив? — спросил Нестор. — Где он?
— Аж в Аргентине.
— Ого! Ну и хорошо, что бежал, а то бы не миновать ему столыпинского галстука [2]. Надеюсь, услыхав о нашей революции, он вернётся и включится в борьбу. А она грядёт, товарищи, помяните моё слово, и будет нелёгкой.
— Но ведь революция уже свершилась, — заметил Григорий.
— Свершилась. А что она дала?
— Ну как? Свободу. Тебя вон с каторги вытащила.
— Верно, Гриша, свобода есть. Но война осталась, и так же как при царе «до победного конца». А земля-то у кого? У помещиков. А бедняки, которых мы поклялись защищать, по-прежнему без земли, без инвентаря, зачастую и безлошадные. Кадеты толкуют о выкупе земли. А где бедняк возьмёт денег на выкуп? Кто ему их даст? Мы — анархисты считаем, что коль революция провозглашает равенство, то и землёй надо наделить тех, кто на ней живёт и работает.
— А помещиков к ногтю? Да? — спросил Лютый.
— Не обязательно. Их тоже наделяем паями по количеству душ.
— Эге, Нестор Иванович, так просто не получится, — заметил Шнайдер. — Не отдадут они за так.
— Не захотят миром, силой возьмём.
— Вот за это и выпьем, — поспешил вставить слово Григорий. — Нестор-братка, у нас горилка прокиснет.
— Да, да, да, — легко согласился Нестор. — Виноват, братцы. Заболтался. Предлагаю выпить за нашу встречу. Мама, выпей же и ты с нами, — обернулся Нестор к матери.
— Разве за твоё возвращение, сынок? Только глоточек, — попросила Евдокия Матвеевна.
Потом, взяв свой стакан, чокнулась с Нестором, не удержалась — погладила его по голове, сказала растроганно:
— Дай бог тебе здоровья, сынок. Здоровья и счастья.
— Счастье его на Бочанах проживает, — хохотнул Григорий.
— С этим успеется, — ответил серьёзно Нестор.
После второго тоста оживилось, зашумело застолье. Всем вдруг захотелось говорить.
Потом появился старший брат Махно Савелий со своей бутылкой. Обнялся с Нестором, поздравил с возвращением.
На лавке у стены теснились, уступая место вновь прибывавшим. Нестор, слушая болтовню захмелевшего застолья, предложил вдруг:
— Надо бы песню, братва. А?
— А где Аграфена? Она у нас запевала.
Молодая женщина явилась из кухни, молвила с шутливой укоризной:
— Как петь, так сразу: Груня, а как пить так...
— Гриша, что ж ты жену обижаешь? Наливай.
Аграфена, поморщившись, выпила стакан, отёрла губы, закусила и, положив руки на плечи мужу, запела сильно и звонко:
На вгороде верба рясна-а.
Там стояла дивка красна...
— Ну, всё, — скомандовал Григорий, и мужики дружно грянули:
Хорошая тай врадлива-а
И ий доля несчастлива-а...
Подогретые самогоном, пели мощно, азартно, так что лампа над столом помигивала.
2. Начало
Уже на следующий день Шнайдер демонстрировал Махно комнату-штаб анархистов. Нестор искренне радовался:
— Вот мы и вышли из подполья, Лева. Теперь будем открыто пропагандировать идеи анархо-коммунизма. Это хорошо, что собираете сочинения наших теоретиков Бакунина и Кропоткина. Я бы ещё вот что предложил, надо обязательно достать их портреты и повесить здесь на стене. Кроме этого, необходимо и анархистское знамя.
— Чёрное? — спросил Шнайдер.
— Разумеется. Цвет земли — нашей кормилицы. Причём это не надо затягивать, на первомайскую демонстрацию мы должны идти уже под нашим знаменем. И ещё, я думаю это будет вполне справедливо, надо заказать художнику и большой портрет Александра Семенюты и повесить его рядом с нашими теоретиками.
— А где взять-то? С чего его рисовать?
— У мамы сохранилась фотография, где Саша снят с Антони. Вот с неё и сделаем. Семенюта стоял у истоков анархистского движения в Гуляйполе, и он достоин чести находиться рядом с Кропоткиным.
— Кропоткин, я слышал, за границей.
— Услыхав о революции в России, я уверен, он вернётся. Вот увидишь. Жаль только, что он в преклонном возрасте, старик. Но наш старик.
Мы должны принять знамя анархизма-коммунизма из его слабеющих рук. Мы. Это наш долг. И только.
Заслышав о появлении Махно в штабе анархистов, туда стали собираться сторонники этого движения. Пришли братья Шаровские, Филипп Крат, Хундей, Лютый, Марченко.
Появлению каждого Нестор искренне радовался, а со своими бывшими соратниками обнимался и даже целовался.
— О-о, Алексей Васильевич! — встретил он восторженным восклицанием анархиста Чубенко. — Как я рад, что ты уцелел.
Они обнялись, трижды облобызались.
— Я тоже рад тебе, Нестор Иванович. Бери-ка ты нашу группу под своё крыло, будь нашим председателем.
— Ты что, Алёша, толкаешь меня во власть? — усмехнулся Махно. — Ты ж знаешь наш лозунг: долой любую власть!
— Знаю. Но должен же быть в группе старший товарищ, если хочешь, учитель. А ты? Вчерашний каторжник, как раз и подходишь на эту должность.
— Это только ты так думаешь?
— Почему я? Мы все, как революция свершилась, меж собой сговорились, как только приедет товарищ Махно, мы его тут же в командиры. Мы давно порешили, как вы воротитесь, вас и выберем в атаманы.
— А то вон в Дибривке уже есть командир, — продолжал Чубенко. — А чем хуже Гуляйполе?
— А кто там?
— Щусь Феодосий, бывший матрос. Лихой парень, несколько хвастлив, но, я думаю, это молодая кровь в нём клокочет.
— А сколько ему?
— 24 года уже.
— Самый возраст умнеть. Но раз вы так решили, буду кошевым. И только.
— Алексей Васильевич, сколько в нашей группе человек?
— Около двадцати.
— Ну что ж, для начала неплохо. У нас раньше едва десяток набирался. Надо разворачивать пропаганду среди рабочих и крестьян, знакомить их с нашим анархистским учением, нашими задачами на сегодняшний день. Тебе, Алексей Васильевич, как машинисту придётся взять на себя заводских рабочих. Начинать надо с профсоюзов, собирай всех деятелей сюда, проведём с ними совещание. Я возьму на себя крестьян, на носу весенний сев, а земля как была у помещиков, так и осталась.
— Так во Временном-то правительстве кто сидит, — заметил Крат.
— Вот именно, Филипп, там есть и помещики и капиталисты. Эти сверху никогда не отдадут команду отдавать землю крестьянам, а заводы рабочим. Никогда. Так мы в Гуляйполе начнём снизу, нам видней и ближе интересы трудового народа.
Ещё говоря, Нестор краем зрения заметил, как в комнату бесшумно вошёл человек и встал там у дверей, со вниманием вслушиваясь в речь Махно.
«Наверно, кто-то из новичков», — подумал Нестор, но едва он заговорил о передаче земли крестьянам, как вошедший громко поддержал его:
— Совершенно верно, товарищ, — и решительно направился к столу, протягивая руку Нестору. — Крылов-Мартынов.
— Махно, — привстал Нестор, пожимая тёплую руку незнакомца. И не успел спросить кто он, как тот, обернувшись к присутствующим, представился сам:
— Товарищи, я социалист-революционер и направлен к вам уездной организацией эсеров помочь организовать Крестьянский Союз. Сейчас крестьяне разобщены, а так называемые проправительственные Общественные комитеты меньше всего думают о земле. Поэтому мы в Александровске уже создали Крестьянский союз, пора и вам, гуляйпольцам, следовать нашему примеру.
— А какова ваша программа, товарищ Крылов? — спросил Чубенко. — Партии эсеров, разумеется?
— Мы — эсеры требуем демократической республики, всеобщего избирательного права, свободы слова, печати, совести, собраний, всеобщего бесплатного образования, 8-часового рабочего дня, социального страхования, организации профсоюзов.
— А как с крестьянством? — спросил Махно.
— Мы требуем передачи земли в общественное владение.
— Всё хорошо, кроме одного, — сказал Нестор.
— А именно?
— Именно — сохранения государства, которое всегда становится врагом трудового народа.
— Но, товарищ Махно, мы же за демократическую республику. Заметьте, за свободу, равенство...
— Вот-вот, не с этого ли начиналась Великая французская революция. А кончилось чем? Кончилось монархией Наполеона.
— Но мы принципиально против монархии.
— Знаю, товарищ Крылов, знаю. И то, что вы, эсеры, терроризировали царское правительство, знаю. Более того, всегда одобрял это и сам принимал в терроре посильное участие, за что восемь лет и восемь месяцев бренчал кандалами на каторге.
— Кстати, товарищ Махно, я тоже проходил сей «университет», — улыбнулся Крылов.
— Вот видите, товарищ, мы с вами из одной купели, а думаем розно. Но, что касается Крестьянского Союза, то я обеими руками «за».
— Я рад, товарищ Махно. Когда мы сможем созвать крестьян на митинг?
— Да хоть завтра.
Нестор обернулся к Шнайдеру:
— Лева, составь объявление о митинге: завтра с 9 утра на Соборной площади.
— А придут ли?
— Придут. Укажи только в объявлении, что митинг собирается анархо-коммунистами по вопросу о земле. И безногие приползут.
— А где, в каких номерах мне посоветуете остановиться? — спросил Крылов-Мартынов.
— Какие там ещё «номера», товарищ, — сказал Нестор. — Вы наш гость, у меня и остановитесь.
Придя домой, Нестор попросил мать приготовить яичницу и поставить самовар.
— Прошу в горницу, — пригласил гостя Махно. — Рассказывайте, что там в уезде творится, в губернии.
— То же, что и по всей стране. Свободу получили, тюрьмы открыли, а к власти пришли кадеты. От этих крестьянам нечего ждать.
— А ваши-то есть в правительстве?
— Из эсеров Керенский — министр юстиции.
— Ну и должность вам отвалили кадеты, — усмехнулся Махно. — Царские законы, как я понимаю, по боку, новых ещё нет. На какие же законы опирается ваш министр юстиции?
— Ну, вам всё сразу и подавай.
— На то она и называется Революцией, чтоб смести старый строй и строить новый. А кадеты, так называемые конституционные демократы, всё же монархисты. Верно?
— Пожалуй, так, — согласился Крылов.
— Не пожалуй, а точно. Стало быть, в любой момент они могут вернуть монархию, посадить на шею народу тех же Романовых. Власть кадетов чревата реставрацией.
— Трудно с вами не согласиться, товарищ Махно.
— Спасибо за согласие, товарищ Крылов. Но вы всё же не сказали, что в уезде делается?
— Вас, конечно, интересуют анархисты?
— И они тоже.
— Появилась в Александровске известная анархистка Никифорова.
— Маруся?
— Она самая.
— Ну, этой палец в рот не клади. Она, слышал я, сидела в Петропавловской крепости.
— Да. Потом её выслали в Сибирь, она бежала в Японию, оттуда в Америку, потом в Европу.
— Ай да Маруся, бой-баба.
— Баба ещё та. Освоила все европейские языки, на любом чешет как на родном. Но опять проповедует террор. Мало того, тренируется в стрельбе вместе с мужем.
— Кто у неё муж?
— Поляк какой-то, тоже анархист. И тоже толкует, что всех контрреволюционеров надо на мушку.
— Хороша семейка, нечего сказать, — засмеялся Махно. — Но поляку этому я не завидую. Ей-ей. Маруся — порох, как он с нею ладит?
Евдокия Матвеевна появилась в горнице с тяжёлой сковородой.
— Снидайте, хлопцы, на здоровьичко.
Они принялись за яичницу, Нестор сказал:
— Никифорова наверняка возглавила анархистов.
— Угадали, товарищ Махно. Мало того, зовёт к экспроприации банков.
— А что? Может, она права. Стоит и нам подумать над этим. Организации деньги как воздух нужны.
— Я бы пока не советовал, Нестор Иванович.
— Почему?
— Губернский комиссар тут же вышлет на вас вооружённую команду и вашу организацию разгонят, а вас и расстрелять могут. Время-то военное.
— Пожалуй, вы правы. Но вот война. Народ устал от неё, оттого и в революцию подался. А что получилось? Народ свалил царя, а результатами воспользовались капиталисты. Опять как при Николашке: война до победного конца. Для чего ж тогда революцию делали?
— Да внизу уже невтерпёж было.
— Вот именно невтерпёж. Нас революция выпустила с каторги, спасибо ей. А дальше? Полицию переименовали в милицию. В милиции служат те же, что нас ловили, ещё ж и красные банты цепляют. Революционеры. Не удивлюсь, если Мария Никифорова начнёт их щёлкать.
— Но согласитесь, милиция сейчас вполне к нам лояльна.
— Лояльна, пока силу власти не почувствует. Пристав, вон, мне чуть не кланяется, а случись контрреволюция, он мигом меня скрутит.
— Вот поэтому-то, товарищ Махно, революцию надо продолжать, но уже мирными средствами, созданием Крестьянского союза, усилением заводских профсоюзов, неплохо и в армии вести пропаганду.
— Я думаю, всё же надо вооружаться, — сказал Нестор.
— А не насторожится комиссариат?
— А что, мы ему будем докладывать, что ли?
— А провокаторы?
— У нас не Петербург — Гуляйполе, все потомки запорожцев. Я уверен в своих друзьях. Это у вас, у эсеров, такие «фрукты» произрастали.
— Вы имеет в виду Азефа? Да, этот «фрукт» много бед натворил в организации. И то, что он предавал товарищей, — вред, конечно, но не главный. Главное, его предательство посеяло в наших рядах подозрительность, недоверие друг к другу. Даже, говорят, Вера Фигнер плакала от досады и брезгливости: «В таком чистом деле — революции такая грязь обреталась».
— Надо было прикончить его. И только.
— Азефа разоблачил Бурцев. Его судили в Париже, приговорили к смерти, и только его и видели.
— Смылся?
— Бежал.
— Эх вы, за князьями да губернаторами охотились и не выпускали, а тут свою сволочь прошляпили.
— Может, отыщется ещё. В ЦК принято решение: любой революционер при встрече с Азефом обязан его пристрелить.
После чая Нестор предложил Крылову:
— Давай сходим в наш штаб, а к ночи воротимся.
Посмеиваясь, они вышли из дома.
— Хорошая у тебя мать, Нестор.
— Золотая женщина, — согласился Махно. — Овдовела рано, пятерых вот таких балбесов подняла. Меня когда загребли и мне петля светила, она в месяц поседела. Знаешь, на каторге не раз на себя руки наложить хотел, только мысль о ней удерживала, понимал, какой это будет удар для мамы. Ради неё и держался.
— А это что за книгу ты несёшь?
— Да это «Записки революционера» Кропоткина. Когда вышел из Бутырок, купил на развале. Несу хлопцам, пусть читают. Я думаю, труды Петра Алексеевича каждый анархист должен как «Отче наш» знать.
— Сам-то прочёл?
— Дважды. Мудрый старик, благородный.
— Он ведь не только революционер, Нестор, а и учёный.
— Знаю я, у него труды по географии есть. Я ж и говорю, умница.
3. Назвался груздем
Махно взобрался на трибуну, сколоченную ещё в начале марта для митингов в честь революции и ещё пахнущую смолой. Окинул Соборную площадь быстрым взглядом и вполне оценил старание своих молодых анархистов: «Молодцы, тысячи две-три собрали».
Подсёдланные кони, там и тут привязанные у плетней и заборов, телеги в переулках и соседних улицах, всё указывало на то, что не только гуляйпольцы пришли на митинг, но и многие крестьяне съехались из ближайших деревень.
Махно подступил к высоким поручням, поднял руку, и площадь, пред тем гомонившая, начала постепенно стихать.
— Товарищи хлеборобы, дорогие мои земляки, — громко начал Нестор. — К нам из Александровска приехал с сообщением социалист-революционер, товарищ Крылов-Мартынов. Давайте послушаем его.
И тут из толпы донеслось:
— А шож ты сам-то, Нестор Иванович, с нами не прозмовляешь? А?
— Я успею. Первое слово гостю положено.
— Товарищи, наша партия эсеров всегда поддерживала главные интересы крестьянства, а именно настаивала на передаче земли вам безвозмездно, без всякого выкупа, — начал Крылов и почувствовал, как всё более стала притихать толпа. Такое внимание всегда вдохновляло его.
— От Временного правительства мы вряд ли дождёмся такого решения, — продолжал он, повышая голос. — На то оно и Временное, чтоб ничего не решать. Однако под нажимом эсеров и наших союзников правительство решение этого вопроса отложило до созыва Учредительного собрания, которое, видимо, соберётся в конце этого или начале 18-го года. Теперь, чтобы вопрос о земле был решён в вашу пользу, надо, чтобы в Учредительное собрание прошло как можно больше социалистов-революционеров. А для этого, товарищи, вы должны создать здесь Крестьянский Союз, какой уже создан в уезде. Именно Крестьянский Союз сможет обеспечить на выборах победу нашей партии, а стало быть, и защиту ваших интересов.
«Красно говорит товарищ Крылов, — подумал Нестор. — Язык подвешен хорошо. Но и мы ж не лыком шиты».
Крылов закончил призывом немедленно всем вступать в Крестьянский Союз и вместе с партией эсеров добиваться победы в Учредительном собрании.
— Товарищи, у кого есть к докладчику вопросы?
— Дорогий товарыш, — послышалось из толпы. — А колы ця проклята вийна кончыця, бо вже обрыдла.
— Эт-то не по теме нашего разговора, — отвечал обескураженно Крылов.
— Да, да, — поддержал его Махно. — Это вопрос к сегодняшним правителям, трясця их матери.
В толпе прыснул короткий смешок. И тут же вспорхнул вопрос:
— А колы ж землю делить будем? Свободу далы, а шо нам з её чоботы шить, чи шо?
— Я ж сказал, товарищи, что на Учредительном собрании будет решён этот вопрос, — ответил уже с плохо скрытым раздражением Крылов, почувствовав, как гаснет к нему интерес толпы: «Тупость какая-то».
— Ну что ж, вопросов больше нет, — резюмировал Махно. — Теперь позвольте мне выступить.
— Дозволяймо, Нестор, валяй, — весело молвил чей-то доброжелательный голос.
— Товарищи, я выступаю от имени анархистов-коммунистов Гуляйполя. И должен поддержать товарища Крылова: Крестьянский Союз нам действительно необходим, чтобы всем миром углублять революцию и защищать интересы хлебороба, но... но только не для проталкивания эсеров в Учредительное собрание. Как хотите, товарищи, но Учредительное собрание — это картёжная возня политических партий, а значит — обман трудящихся. Пусть обижается товарищ Крылов, но я высказываю мнение анархистов. Крестьянство не о выборах в Учредительное собрание должно сейчас думать, а о том, как получить скорее землю и приступить к севу.
— Верно, Махно! — закричали в толпе.
— Мы анархисты будем бойкотировать Учредительное собрание. Мы отрицаем любую власть, которая всегда думает только о своих привилегиях.
— Сыпь, Нестор, сыпь им в портки, — крикнул кто-то.
— Мы готовы хоть завтра отнять у помещиков землю, но нам говорят: рано, мол. И даже грозят, мол, попробуйте и пошлём на вас войско. Тогда мы предлагаем первый шаг: отказаться платить за аренду.
Помещик сидит в уезде, а то и в Екатеринославе, хлещет по ресторанам вино, водку, а на его земле проливает пот крестьянин-арендатор, заробляя ему ещё гроши на красивую бездельную жизнь. Так, спрашивается, кто должен владеть этой землёй? Ответ вы знаете, и мы, анархисты, на вашей стороне, и не на словах, как социалисты-революционеры, а на деле. Для начала: долой арендную плату! Да здравствует Крестьянский Союз!
Толпа гудела от внезапно вспыхнувшего говора. Где-то спорили, в другом месте доказывали, в третьем кричали:
— Нестор Иванович, дозволь спросить?
— Да, да, — придвинулся снова к поручням Махно.
— Где записываться в Союз?
— Давайте сделаем так. Вы на каждой улице, участке или в деревне выберите наиболее уважаемого грамотного человека. Потом эти уполномоченные соберутся в управе и выберут из своих рядов председателя Крестьянского Союза, и у него вы будете записываться. На собрании уполномоченные пусть договорятся, когда и где собирать волостной съезд селянства. Решения таких съездов и станут законными для исполнения в нашей волости.
— Нестор Иванович, — раздался басовитый голос, — так будь сам председателем Союза.
— Спасибо за доверие, товарищи, но я занят в секции анархистов.
Когда возвращались с Соборной площади, Крылов сказал:
— Ну, товарищ Махно, пропал ты. Вот увидишь, соберутся уполномоченные с участков и выберут тебя.
Агент от уездного комитета Крестьянского Союза товарищ Крылов-Мартынов оказался прав. Через день собравшиеся к анархистам уполномоченные по участкам единогласно постановили: «Товарища Махно избрать в комитет Союза и быть ему председателем».
Слабое возражение Нестора о том, что анархизм противник всякой власти и что ему поэтому не с руки становиться начальником, не имело успеха.
— Нестор Иванович, ты пострадал за народ при царизме, ты знаешь, как делать революцию, тебе и карты в руки. Так что берись, мы тебе и плату назначим.
«Вот уж истина, — подумал Нестор, — назвался груздем, полезай в кузов».
Весть о том, что председателем Крестьянского Союза стал Нестор Махно мигом облетела Гуляйполе и окрестности, и потянулись мужики к анархистскому штабу: кто пешком, кто вершними, а кто и в коляске.
— Нестор Иванович, запиши меня в Союз.
Махно взял толстую амбарную книгу, написав крупно на обложке:
«КРЕСТЬЯНСКИЙ СОЮЗ ГУЛЯЙПОЛЬСКОЙ ВОЛОСТИ» — 29 марта 1917 года. Быстро разграфил несколько страниц.
— Итак, начнём... Фамилия Шимко Леонид... Семейный... трое детей... земли нет. Значит, бедняк. У кого арендуешь землю?
— У помещика Классена.
— Так и запишем в «Прочие»: арендатор у Классена.
— Ну что ж, товарищ Шимко, поздравляю вас со вступлением в Крестьянский Союз.
— Спасибо, Нестор Иванович, — протянул крестьянин задубевшую как подошва ладонь.
И тут Махно увидел на краю стола плетёный кузовок, прикрытый тряпицей, который Шимко незаметно поставил, пока Нестор писал.
— Это что? — нахмурился Махно.
— Это гостинец... Яички.
— Я тебе, что? Пасхальный поп? Да? — закричал Нестор, серея лицом. — Урядник?
— Но от чистого сердца, Нестор Иванович, — бормотал испуганно Шимко. — Не серчай... не обижай... Сказали, что председателю платить надо, а у меня денег нет...
— Леонид, — сразу севшим до хрипоты от гнева голосом просипел Нестор, — уходи, уноси свои яйца, пока я их не расколотил.
Шимко взял кузовок, дошёл до двери, остановился, обернулся и сказал с упрёком:
— Эх, товарищ Махно, я к тебе от чистого сердца, а ты... — и вышел, оставив-таки кузовок у двери на стуле.
— Вот положеньице, — хмурился Махно, кусая губы. — Исидор, ступай за дверь, впускай их по одному, и чтоб никаких мне подношений.
Когда зашёл очередной крестьянин, Махно зорко осмотрел руки мужика: у того был в руке только свёрнутый кнут. Нестор успокоился.
Уже вечером, когда Махно вместе с Чубенко подбивал результаты первого дня председательской работы, к его матери явился Лютый, волоча полную корзину и мешок, набитый продуктами.
— Евдокия Матвеевна, это плата Нестору Ивановичу от хлеборобов. Но только, пожалуйста, не говорите ему об этом.
— Почему?
— Так он же бешенеет от этого. Кричит, что я де не поп, чтоб обдирать бедняков. А они ж сами его выбрали председателем и платят чем могут. Вот тут ещё надавали рублей. Пожалуйста, не говорите ему.
— Хорошо, Исидор, я поняла. Смолчу, — вздохнула Евдокия Махно, пряча деньги в карман фартука.
4. Рабочее дело
Запись в Крестьянский Союз растянулась на несколько дней.
Перелистывая свой труд, Нестор отмечал:
— Ты гля, кулаки-то не хотят в Крестьянский Союз вступать. Ну ничего, рано или поздно дойдёт дело до дележа земли — спохватятся. На ближайшем крестьянском съезде надо предложить вписать в резолюцию: на землю имеют право только крестьяне.
Махно не отказывал себе в удовольствии хихикать, изображая рожи помещиков, оказавшихся вдруг не записанными в крестьяне, а стало быть, не имевших права на землю.
Но поразмыслив и вспомнив, что в союз, в сущности, не записались и батраки, уже корил себя:
— Нет. Нельзя так. На землю все должны иметь равные права — и батраки, и помещики, и получать наделы согласно количеству душ в семье.
— Ну помещики там наработают, — съехидничал Крат.
— Пусть так. Но коль мы провозглашаем равенство, то и помещикам должны предоставить возможность трудиться.
Едва закончилась запись крестьян, как Махно потребовал от Чубенко:
— Давай заводских профсоюзников. Пошли Исидора на чугунолитейный и на мельницу, а Марченко — на мыловаренный, Филиппа — на пилораму и к столярам. В общем, командуй.
Вечером в клубе анархистов собрались профсоюзные деятели гуляйпольских предприятий.
На всякий случай Нестор проверил по списку заводов присутствующих:
— От завода Кригера?
— Есть, — отозвался голос.
— От Ливийского мыловаренного?
— Есть.
— Отлично. От Вечлинского? Есть... От Кригера... От мельницы...
— Товарищи, революция предполагает самое активное участие в ней трудящихся, ради которых она обычно и происходит, — начал Махно. — В нашей волости, вот, соорганизовались крестьяне. Я считаю, настало время и рабочему классу сказать своё веское слово. Ведь в программах основных партий заводы предполагается передать тем, кто на них трудится. И эсеры и мы, анархисты, стоим твёрдо на том, что земля — крестьянам, фабрики и заводы — рабочим. А ведь вы, профсоюзники, представляете интересы рабочих на местах, во всяком случае должны представлять. Что ж вы-то молчите?
— Товарищ Махно, ведь революция-то началась в Петрограде, — сказал Серёгин. — Вот и сейчас вольно или невольно все смотрят на столицу или хотя бы на Екатеринослав. Как там они?
— А анархисты считают, что всё должно идти снизу, от самодеятельности трудящихся. Что касается меня, то я предлагал экспроприацию всех денежных касс и банка, но мне товарищи отсоветовали, сказав, что не хотят видеть меня на виселице. Поэтому я предлагаю почти законный способ потрясти наших заводчиков. Все профсоюзы, объединясь, потребуют от всех без исключения хозяев предприятий увеличить зарплату рабочим, скажем, на сто процентов, то есть вдвое.
— Они не согласятся, — сказал Миронов.
— Знаю. Они не согласятся, если мы потребуем и пятидесяти процентов. Но от ста у нас есть возможность уступить, скажем, до восьмидесяти процентов. А куда отступать от пятидесяти? Ну как, товарищи вожди пролетариата?
— Нестор Иванович, вам легко говорить сто-восемьдесят. А как это сделать нам? Ведь помимо профсоюзной деятельности мы ещё многие стоим у станков. Я скажу своему хозяину: давай десять процентов, он меня тут же выгонит с завода. Кто меня после этого примет в Гуляйполе на работу?
— Какие ж вы, к чёрту, защитники трудящихся, — нахмурился Махно.
— Так избрали на собраниях, доверили, так сказать.
— Раз доверили, доверие надо оправдывать. Рано или поздно заводы будут у капиталистов отняты, вы должны быть готовы стать на них полными хозяевами. А вы на Петроград оглядываетесь. Забастовку-то хоть вы сможете организовать?
— Так война ж идёт.
— Мы остановимся на экономических требованиях, они вполне законны. Цены растут, рабочие нищают...
Несколько часов судили-рядили завкомовцы и наконец остановились на том, что требования хозяевам предъявит от имени Совета профсоюзов Нестор Махно, пригрозив в крайнем случае всеобщей забастовкой.
Уже когда стали расходиться, Миронов, улучив момент, сказал Махно:
— Нестор Иванович, вы учитывайте, что рабочих будет очень трудно подвигнуть на забастовку. Все боятся увольнения, штрафов.
— Надо, чтоб заводчики нас боялись, то есть рабочих. Революция же, дорогой товарищ. Пора спину-то выпрямлять.
Когда на следующий день в Совете профсоюзов собрались хозяева предприятий, Махно, появившийся перед ними, несколько мгновений колебался, не зная, как же обратиться к ним. «Товарищи», язык не поворачивается, какие они ему товарищи. «Господа» тем более не подходит, слишком унизительно для него. И тут озарило:
— Граждане заводчики, мне поручено предъявить вам требования рабочих...
Махно увидел, как покривился хозяин мыловаренного Ливинский, и тогда Нестор, вперя в него свой взгляд (а он знал непереносимость его для многих), продолжал:
— ...Ныне цены растут как на дрожжах, дошло до того, что рабочий на дневной заработок способен купить только булку хлеба на рынке. Поэтому приспел час вам, граждане заводчики, поделиться вашими доходами с рабочими, то есть поднять им зарплату.
Махно сделал паузу, как бы давая уважаемым гражданам переварить новость. Ливинский, пригвождённый тяжёлым взглядом вчерашнего каторжника, даже не дёрнулся. Голос подал Вечлинский:
— И на сколько же просит профсоюз поднять зарплату?
Слово «просит» разозлило Махно, он перевёл взгляд на вопрошающего и отчеканил:
— Профсоюз требует повышения на сто процентов.
— О-о-о, — почти в один голос отозвались «граждане заводчики».
— Это не серьёзно, господа, — оборотился Вечлинский к коллегам. — Я думаю, нам не о чем говорить.
— Да, да, — согласились те.
— Хорошо. Подумайте, граждане. А завтра сообщите ваше решение, — холодно ответил Махно. — В противном случае мы прибегнем ко всеобщей забастовке. И только.
— Это что? Выходит, вы хотите остановить производство? — встревоженно спросил Кригер.
— Нет, Борис Михайлович, это вы остановите производство своим упорством.
Обращением к Кригеру по имени-отчеству Махно подчеркнул своё к нему уважение. Ведь именно Кригер в своё время принимал его — мальчишку на завод и направил учеником в модельный цех на престижную работу. И Махно, не избалованный человечным обращением, не мог не испытывать к нему благодарности.
Но сегодня, ощущая себя защитником рабочих, он не смел и помыслить о какой-то поблажке Кригеру.
Заводчики ушли, обещая и завтра стоять на своём. К Махно, находившемуся в профкоме, пришли Антонов с Серёгиным.
— Ну что?
— Держатся ваши капиталисты. Но ничего, завтра поединок продолжится.
— Сколько ты заломил? — спросил Антонов.
— Сто процентов.
— Перебрал, Нестор Иванович, перебрал крепко. А они сколько предлагали?
— Нисколько.
— Потому что ты хватил через край. Сбрось процентов сорок.
— Да что вы, братцы, — возмутился Махно. — Мы ж за интерес трудяг дерёмся. Если я и уступлю, то не более двадцати процентов, пусть хоть лопнут.
— О забастовке говорил?
— Да припугивал. И тебя, товарищ Антонов, вот о чём попрошу. Ты завтра будь в своём завкоме у телефона, подыграешь мне в случае чего.
— Как?
— А так. Не мытьём так катаньем надо брать. В присутствии их я позвоню тебе и скажу примерно так, мол, хозяева не согласны, давай сигнал останавливать производство. Я уверен, этим сигналом на остановку мы дожмём их.
— Но мне сигнал на остановку давать не надо?
— Конечно, не надо. Этот разговор будет рассчитан на их уши. И только. Вот увидишь, первыми дрогнут чугунолитейные, у них процесс беспрерывный и остановка означает гроб печам. Вот, возьми и дай отпечатать в пяти экземплярах.
— Что это?
— Это договор между работодателями и Советом профсоюзов о повышении зарплаты рабочим на восемьдесят процентов.
— Что, и проценты эти впечатывать?
— Да.
— А если не согласятся?
— Товарищи, я же сказал — дожму. Чтоб завтра с утра у меня были эти готовые бланки. И только.
Хозяева заводов, предприятий и кустарных мастерских явились к точно назначенному часу. И Махно не преминул похвалить их за точность:
— Вот что значит деловые люди, с такими приятно иметь дело.
Но комплимент не смягчил заводчиков.
— Господин Махно, если вы и сегодня будете настаивать на той же цифре, у нас ничего не получится.
— Хорошо, называйте вашу, — согласился Махно.
— Пятьдесят и не более. Вы поймите нас, господин Махно, сырьё подорожало, перевозки тоже, прибыль — слёзы. С чего мы можем повышать зарплату?
— Вот видите, и вы о подорожании, — подловил Нестор Вечлинского.
Торг шёл утомительно и долго. Часа через два заводчики расщедрились на шестьдесят процентов. Махно выдал наконец восемьдесят, но на пятом часу переговоров не выдержал.
— Ну хватит. Довольно жилы тянуть. Я иду звонить по завкомам.
Однако он ещё не успел взять трубку, как Кригер закричал:
— Нестор Иванович, не надо звонить, я согласен подписать.
— Борис Михайлович! — чуть не хором вскричали заводчики. — Что вы делаете?!
— Господа, Нестор Иванович прав. Если произойдёт взрыв, он накроет всех нас. Я подписываю договор. Где он?
Явившиеся в профком Антонов с Серёгиным застали измученного, почерневшего с лица Махно, утонувшего в мягком кресле в полной прострации.
— Вам плохо, Нестор Иванович? — спросил участливо Антонов.
— Очень, — признался Махно. — Эти буржуи меня доконали. Нет, как люди не понимают, что над ними уже висит топор революции. Что за слепота?
— Не подписали? — спросил Антонов. — Что ж вы так и не позвонили мне?
— Э-э, дорогой товарищ Антонов, вы плохо обо мне думаете. Вон смотрите на столе в папке.
— Подписано, всеми подписано. Победа, Серёгин! Нестор Иванович, и мы вас должны обрадовать. Сегодня на собрании профсоюзных активистов вы избраны Председателем Гуляйпольского Совета профессиональных союзов. Поздравляем.
— Ох, братцы, вы б лучше посочувствовали. Я ж в производстве ни бельмеса не смыслю.
Антонов засмеялся.
— Вот поэтому меня избрали вам в помощники.
— О-о, тогда другое дело. Повоюем. И только. Товарищ Серёгин, пожалуйста, принеси воды. Засушили меня проклятые буржуи.
5. Митинговые страсти
Словно растревоженный улей загудело Гуляйполе. На улицах, в цехах, в парке то и дело слышалось: «Махно сказал», «У Нестора надо спросить», «Надо Махну пожаловаться, анархисты быстро разберутся».
На волне растущего авторитета анархисты-коммунисты «разобрались» с милицией, ей было запрещено арестовывать людей за высказывания.
— Как так? — пытался противиться начальник милиции. — А если станут говорить против правительства?
— Пусть говорят, у нас свобода, каждый волен говорить, что хочет. И потом, правительство у нас Временное, чего его жалеть, — поучал Нестор. — Занимайтесь ворами, грабителями, насильниками, но за слова не сметь арестовывать.
Бюро анархистов, руководимое неутомимым и неугомонным Махно, всё надёжнее завоёвывало симпатии трудящихся. В помещении, где располагался штаб анархистов-коммунистов, всегда было людно. На стене висели три портрета: Бакунина, Кропоткина и Александра Семенюты; последний был выполнен местным художником. В углу стояли чёрные знамёна. На стене висели плакаты: «Анархия — мать порядка!» и «Любое государство — враг трудящихся!». На столах и в шкафу были навалены книги и журналы со статьями известных анархистов. Махно искренне радовался, когда ими начинала интересоваться молодёжь и особенно когда задавали ему вопросы по анархистскому движению. Здесь как настоящий пропагандист он начинал с истории вопроса, доказывая ненужность и даже вредность любой власти для трудящегося человека. И был настолько убедителен, что нередко молодые люди просили:
