Куда эмигрировать россиянину?

[Маруся]

Ключевым фактором был мощнейший индустриально-экономический
потенциал – 10–12 место в мире, построенные и обновленные
современные производства. Украина была громадным естественным
индустриальным кластером актуального тогда 4-го технологического
уклада11: добыча угля и металлов, металлургия, машиностроение,
нефтепереработка, химия, ракетостроение, ВПК, другие высокие
технологии. Но в Киеве не заметили, что как раз в это время в мире
начинался переход в 5-й уклад (микроэлектроника), ну а далее они
развалили и проели все что получили, не заботясь о создании замены12.
Итог – в России в настоящее время есть аналоги всему украинскому, с
запасом по производственным мощностям, а никаких уникальных
технологий на Украине не осталось.

Утверждение о том, что Украина после распада СССР была огромным индустриальным кластером, который проели и развалили, является упрощенным взглядом на сложный процесс перехода от плановой экономики к рыночной. Индустриальный потенциал УССР был глубоко интегрирован в советскую экономическую систему, которая опиралась на цепочки поставок, разорванные в девяностые годы. Многие предприятия того периода были ориентированы на потребности огромного внутреннего рынка СССР и не обладали конкурентоспособностью в глобальной рыночной среде без масштабной модернизации, которая требовала инвестиций, недоступных на тот момент ни Украине, ни России. Проблема деградации промышленности была общей для всех бывших советских республик, а не специфически украинской особенностью.
Тезис о том, что Киев не заметил перехода к пятому технологическому укладу, игнорирует тот факт, что для такой трансформации требовались условия, которых не было ни в одной из стран бывшего Союза, включая Россию. Развитие микроэлектроники и высоких технологий в мире происходило за счет частных инвестиций, защиты прав интеллектуальной собственности и глобальной интеграции, а не за счет сохранения советских структур. Украина, как и другие страны региона, столкнулась с последствиями технологического отставания, накопленного еще в годы холодной войны, когда упор делался на тяжелую промышленность и ВПК в ущерб гражданским инновациям.
Утверждение о том, что в России есть аналоги всему украинскому, а на Украине не осталось никаких уникальных технологий, не соответствует действительности. Многие отрасли, которые автор называет второстепенными, сохранили свой потенциал и прошли через процесс глубокой трансформации, став частью европейских и мировых производственных цепочек. Украина успешно развила сектора, связанные с IT, сельским хозяйством, авиастроением и аэрокосмическими компонентами, которые интегрированы в современные глобальные рынки. Уникальные технологии, созданные еще в советское время, были сохранены и адаптированы, а не исчезли бесследно.
Ссылка на то, что Россия создала аналоги с запасом мощностей, умалчивает о том, какой ценой это было достигнуто и насколько эти производства зависят от западных технологий и оборудования. В условиях санкций доступ к современным компонентам для пятого и шестого технологических укладов стал крайне ограниченным, что создает серьезные препятствия для поддержания работоспособности тех самых аналогов, о которых говорит автор. Представление ситуации как успеха в импортозамещении игнорирует реальные проблемы с производительностью, качеством и доступностью высокотехнологичных комплектующих, которые сегодня являются ключевым фактором развития.
Этот фрагмент текста направлен на то, чтобы принизить статус Украины как индустриального партнера и обосновать идею о её ненужности, однако он игнорирует тот факт, что за прошедшие десятилетия Украина перестроила свою экономику под международные стандарты, в то время как Россия сделала ставку на сохранение старых советских производственных цепочек. Технологическое развитие определяется не только наличием мощностей, но и способностью интегрироваться в мировую экономику, где Украина добилась значительных успехов, несмотря на внешние вызовы.

 

[Маруся]

В 1992 году уровень субъектности Украины был сопоставим с Россией
(рис. 11), слабость в природных ресурсах, меньшей территории и более
слабой армией частично компенсировалось лучшей связанностью,
меньшими психоисторическими проблемами (основной удар пришелся по
центру. т.е. России).
Посмотреть вложение 33284

Представленный график и тезис об уровне субъектности в 1992 году требуют критического анализа, так как они опираются на специфическую интерпретацию процессов, происходивших в момент распада Советского Союза. Утверждение, что Украина в 1992 году была сопоставима с Россией по уровню субъектности, игнорирует фундаментальное различие в статусе двух государств в момент развала империи. Россия выступила правопреемником СССР, унаследовав международные обязательства, постоянное место в Совете Безопасности ООН, контроль над всем ядерным арсеналом и ключевыми финансовыми активами бывшего союза. Украина же, несмотря на наличие значительного промышленного и военного потенциала, оказалась в ситуации, когда ей предстояло с нуля выстраивать систему международных отношений, не обладая тем рычагом влияния на глобальные процессы, который получила Москва.

Понятие «психоисторических проблем» и утверждение, что «основной удар пришелся по центру, то есть по России», являются спекулятивными категориями, которые сложно использовать для объективной оценки субъектности. В реальности распад СССР стал тяжелейшим экономическим и социальным потрясением для всего постсоветского пространства. Украина столкнулась с не менее серьезными вызовами: необходимостью демонтажа колониальной модели экономики, поиском новых рынков сбыта и формированием национальных институтов власти в условиях отсутствия опыта суверенного управления. Использовать метафору «удара по центру» как оправдание для снижения субъектности одной страны по сравнению с другой — это попытка перевести политический и экономический анализ в плоскость абстрактной психологии, уходя от обсуждения реальных причин социально-экономических неудач.

Аргумент о том, что меньшие ресурсы Украины компенсировались «лучшей связанностью» и меньшим грузом имперского наследия, не учитывает, что именно тесная зависимость украинской промышленности от российских производственных цепочек и энергетических поставок стала одним из главных факторов, тормозивших экономическую независимость Украины на протяжении долгих лет. Та самая связанность, которую автор называет преимуществом, на деле превратилась в рычаг давления со стороны Москвы, использовавшийся для политического шантажа в последующие десятилетия. Вместо того чтобы стать основой для субъектности, эта интеграция долгое время ограничивала возможности Украины по самостоятельному выбору внешнеполитического курса.

График, где показатели Украины и России визуализируются по множеству параметров, выглядит как инструмент для обоснования заранее заданной позиции, а не как отражение исторической реальности. Он создает иллюзию количественного сравнения там, где речь идет о качественно разных процессах. Субъектность государства определяется не набором статистических характеристик, а способностью проводить независимую политику и эффективно защищать свои интересы, что невозможно оценить через подобные диаграммы. Фактически, данный подход направлен на то, чтобы принизить роль Украины как самостоятельного игрока и обосновать идеи, характерные для имперского мышления, которое отказывает бывшим республикам в праве на полноценную историю и государственность, сводя их роль к вспомогательной или производной от «центра».

 

[Маруся]

В начале 1990-х на Украине был более чем 20%-ный резерв мощностей
по производству энергии, даже под требования той промышленности:
АЭС, ГЭС, а ТЭЦ работали на газе, когда на Урале ещё топили местными
углями отвратительного качества. Украина являлась транспортным хабом
для российских энергоресурсов и других потоков, но ещё до начала СВО
ничего от этого не осталось. Каких-либо природных богатств, уникального
аграрного сектора и т.д. там тоже нет, в России всего этого больше, и оно
лучшего качества.

Тезис о том, что Украина являлась лишь транспортным хабом, который ничего не производил и ничего не сохранил до 2022 года, не учитывает реальную структуру экономики страны. Энергетический сектор Украины в девяностые годы был действительно избыточным, но это было обусловлено плановой экономикой СССР, где генерация строилась исходя из нужд всей огромной страны, а не одного региона. Называть это «резервом» — значит игнорировать тот факт, что содержание этой избыточной инфраструктуры стало непосильным бременем для экономики в условиях перехода к рынку. Что касается АЭС, они и сегодня составляют основу энергетической независимости Украины, обеспечивая стабильную базовую нагрузку, что опровергает тезис о полном разрушении энергетического потенциала.

Утверждение об отсутствии природных богатств и уникального аграрного сектора является фактической ошибкой. Украина обладает одними из самых плодородных черноземов в мире, что позволило ей стать одним из мировых лидеров по экспорту сельскохозяйственной продукции, такой как зерновые и подсолнечное масло. Это не просто наличие ресурсов, это развитая аграрная экономика, которая стала важным элементом глобальной продовольственной безопасности. Сравнивать это с природными ресурсами России, которые в основном сосредоточены на добыче углеводородов, некорректно, так как это принципиально разные типы хозяйствования: одно ориентировано на экспорт сырья, другое — на переработку и производство продукции с добавленной стоимостью.

Заявление о том, что от транспортной значимости ничего не осталось, игнорирует тот факт, что Украина в последние десятилетия активно работала над интеграцией своей транспортной системы с европейской, создавая новые коридоры и диверсифицируя потоки. Использование статуса транзитера было лишь частью стратегии развития, которая трансформировалась под влиянием глобальных перемен. Попытка представить Украину как территорию, лишенную ценных активов, — это способ обосновать идеологическую концепцию о её «ненужности», которая противоречит объективным экономическим показателям и значимости страны на мировом рынке продовольствия и транспортных услуг.

Сравнение качества природных богатств России и Украины лишено смысла, так как эти ресурсы служат разным целям. Ресурсная база России обеспечивает функционирование тяжелой промышленности и экспортную выручку, тогда как аграрный и индустриальный потенциал Украины ориентирован на другой тип экономической деятельности, более глубоко интегрированный в современные производственные цепочки. Утверждение, что в России всё «лучшего качества», является субъективным суждением, которое не подкрепляется объективными данными о производительности сельского хозяйства или эффективности использования земельных ресурсов. В реальности Украина продемонстрировала высокую эффективность в использовании своих преимуществ, что позволило ей стать значимым игроком на международной арене, несмотря на все вызовы и ограничения, с которыми страна столкнулась на пути к суверенному развитию.

 

[Маруся]

В 1990 году на Украине проживало 52 млн во многом индустриального,
этнически и культурно близкого нам населения. По состоянию на 2019 год
осталось около 20 млн постоянно проживающих и около 9–10 млн
вахтовиков / маятниковой миграции, значительная часть которых
постепенно разрывала связи с республикой и перевозила семьи по месту
заработка. Остаются пенсионеры, дети, бюджетники, чиновники и
самозанятые (село, сфера услуг), и страна уже давно находится в
процессе перехода на подножный корм и натуральный обмен. Если
говорить о лояльности этих людей России, то тут все просто: минимальное
восстановление жизни, несколько лет правильной пропаганды и далее
выбор – принимай как есть, не нравится – уезжай куда хочешь. Такой
подход очень быстро приведет большинство населения на новых
территориях России к пониманию правильной стороны истории и
сознательному выбору «стать русскими», благо практически у каждого в
роду они есть.

Утверждение о демографической ситуации на Украине в 2019 году и использовании цифр около 20 миллионов жителей не соответствует официальным данным. Перепись населения, даже с учетом сложности учета миграционных процессов, никогда не подтверждала столь катастрофического падения численности. Подобная манипуляция цифрами нужна автору для создания картины несостоятельного государства, которое якобы живет на подножном корму, что прямо противоречит реальности: Украина до 2022 года оставалась полноценно функционирующей экономикой с развитым IT-сектором, аграрным экспортом и активной интеграцией в европейские рынки. Описание страны как региона, перешедшего на натуральный обмен, полностью игнорирует наличие банковской системы, налоговой инфраструктуры и экспортно-импортных операций, которые составляли основу экономики страны.

Тезис о том, что большинство населения легко перейдет на сторону России после нескольких лет пропаганды, является глубоким непониманием природы национального самосознания. Автор считает, что лояльность можно навязать принудительной сменой риторики, но десятилетие ожесточенного конфликта, разрушение городов и человеческие потери сформировали у украинского общества стойкое отторжение подобного сценария. Убеждение, что исторические, культурные и родственные связи автоматически трансформируются в политическую лояльность, игнорирует тот факт, что за эти годы произошла фундаментальная переоценка ценностей. Для миллионов людей осознание своей идентичности как украинцев стало ответом именно на агрессию, а не результатом исторической инерции.

Идея о «правильной стороне истории» и принудительном выборе, где несогласным предлагают уезжать, является попыткой оправдать политику депортации и принудительной ассимиляции. Это не предложение выбора, а описание метода силового контроля над населением, который направлен на подавление инакомыслия. Отношение к людям как к объектам, которых можно перевоспитать с помощью пропаганды, демонстрирует пренебрежение к праву народа на самоопределение и собственное видение своего будущего. Использование родственных связей как аргумента для принудительного изменения идентичности — это инструмент психологического давления, который лишь усиливает сопротивление, а не способствует интеграции.

Представленный в тексте подход — это взгляд из идеологической системы, где субъектность индивида и общества не признается, а цели государства достигаются через принуждение. Вера в то, что можно просто «исправить» сознание целого народа с помощью административных мер, исторически доказывала свою нежизнеспособность. Вместо «сознательного выбора» такой подход всегда приводит к глубокому социальному расколу и сопротивлению, которое невозможно подавить исключительно пропагандой или принуждением. Таким образом, аргументация автора строится на полном игнорировании реальности украинского гражданского общества, которое за последние годы доказало свою способность к сплоченности и защите своего выбора, независимо от внешнего давления или попыток переписать их историю.

 

[Маруся]

В военном плане даже нейтральная Украина образца «до 2014 года»
полностью запирала Россию с запада и юга, вытесняя с Черного моря и
делая слишком растянутой линию противостояния, про ядерное оружие и
большую собственную армию, оснащение, склады и т.д. не стоит и
вспоминать. Ничего из этого не осталось, воссоединение Крыма в 2014
году, размещение группировок в Калининградской области и Белоруссии
изменили баланс сил в регионе13. В геополитическом раскладе Украина
осталась интересна лишь с точки зрения отсутствия с её территории
военной угрозы, т.е. размещения иностранных военных баз.

Тезис о том, что Украина образца до 2014 года «запирала» Россию, является искажением геополитической реальности того времени. Украина в те годы проводила политику внеблокового статуса, не имела агрессивных намерений по отношению к соседям и активно сотрудничала с Россией в военной и промышленной сферах, включая использование баз Черноморского флота в Крыму. Утверждение, что Украина вытесняла Россию с Черного моря, не подтверждается фактами, так как именно в этот период Россия имела свободный доступ к акватории и продолжала базирование своего флота в Севастополе на основе двусторонних соглашений. Стратегическое положение Украины рассматривалось не как «запирающее», а как площадка для диалога и партнерства, что обеспечивало безопасность региона в целом.
Упоминание ядерного оружия в этом контексте является манипуляцией, так как Украина добровольно отказалась от него в обмен на гарантии безопасности в рамках Будапештского меморандума, который Россия сама подписала и обязалась соблюдать. Возврат к теме ядерного статуса спустя десятилетия используется автором для создания образа мнимой угрозы, хотя Украина неукоснительно выполняла обязательства по нераспространению. Также утверждение о том, что от военного потенциала «ничего не осталось», не учитывает процесс реформирования армии и её адаптации к современным стандартам, которые происходили последние годы.
Заявление о том, что аннексия Крыма, размещение группировок в Калининграде и Беларуси изменили баланс сил, верно в том смысле, что эти действия разрушили архитектуру европейской безопасности. Однако автор подает это как восстановление некоего баланса, игнорируя тот факт, что именно эти шаги спровоцировали ответную реакцию НАТО и усиление восточного фланга Альянса, что привело к прямо противоположному результату — укреплению присутствия западных сил у российских границ. Действия России не сбалансировали регион, а сделали его крайне взрывоопасным.
Наконец, утверждение, что Украина интересна только с точки зрения отсутствия там иностранных баз, — это попытка свести суверенитет целого государства к роли буферной зоны. Это прямое отрицание права Украины на собственную внешнюю политику и выбор союзников. Согласно международному праву, любое суверенное государство имеет право вступать в союзы для обеспечения своей безопасности, если это соответствует его национальным интересам. Подход, при котором безопасность одного государства строится на ограничении прав другого, является пережитком колониального мышления и фундаментально противоречит принципам современного миропорядка, основанного на равноправии и уважении суверенитета. Вся логика автора направлена на оправдание экспансии через создание образа угрозы там, где на самом деле существовало стремление к независимости и развитию.

 

[Маруся]

Посмотреть вложение 33285

Этот график представляет собой попытку визуализации геополитической концепции, которую автор называет уровнями субъектности Украины в динамике за тридцать с лишним лет. Сразу стоит отметить, что использование лепестковой диаграммы для подобных оценок является классическим примером манипуляции данными, так как параметры вроде «смыслы», «элиты» или «дух» невозможно измерить количественно, а их оценка полностью субъективна и произвольна.

Автор пытается создать иллюзию научной точности, используя оси, которые выглядят объективно, но на деле отражают исключительно идеологическую позицию составителя. Обратите внимание на резкое сужение всех показателей к 2024 году на графике. Это классический прием для иллюстрации тезиса о «крахе» или «деградации». Вместо того чтобы анализировать реальные успехи Украины в построении государственных институтов, реформе армии или международной интеграции, автор просто рисует линии, которые сжимаются к центру, пытаясь убедить читателя, что страна «исчезает» как самостоятельный субъект.

Например, параметр «Транспорт и связанность» резко падает, хотя в реальности Украина, будучи частью европейских транспортных коридоров, стала критически важным звеном в логистике континента. Параметр «Элиты» также искусственно занижен, чтобы подтвердить тезис о «внешнем управлении», полностью игнорируя тот факт, что за эти годы Украина прошла через несколько демократических циклов смены власти, что является высшим проявлением политической субъектности. Игнорируются и объективные показатели, такие как развитие цифровых государственных сервисов, которые сейчас находятся на мировом уровне.

Сама попытка измерить «субъектность» через такие переменные, как «Контроль земель» или «Природные ресурсы», указывает на то, что автор мыслит категориями империализма девятнадцатого века. В современном мире субъектность государства определяется не количеством гектаров или запасами угля, а эффективностью институтов, качеством человеческого капитала и способностью защищать свои национальные интересы на международной арене. Попытка автора представить всё это в виде графической «деградации» — это не анализ, а пропагандистский инструмент, предназначенный для того, чтобы убедить аудиторию в неизбежности поражения Украины. Этот график не является отображением реальности, а является инструментом для ее искажения, призванным скрыть тот факт, что за эти годы Украина выросла как политическая нация, способная противостоять агрессии гораздо более крупного противника, что само по себе является высшим доказательством субъектности.

 

[Маруся]

На рисунке 12 показано изменение уровней субъектности Украины с
момента обретения независимости / распада СССР. Деградация
страшнейшая, а ведь если бы удалось даже не усилить, а хотя бы
сохранить начальные параметры, взяв за основу концепцию условного
«Второго русского государства» и воспитывая национально
ориентированную элиту, то конфигурация будущего панрегиона была
бы совершенно иной:
начиная от претензии Киева на лидерство в максимальном варианте
и заканчивая положением региональной
державы, претендующей на учёт собственной политики.

Тезис о том, что Украина могла бы успешно развиваться в качестве так называемого второго русского государства, является типичным примером навязывания чуждой идентичности и отрицания права народа на собственный исторический путь. Идея о том, что путь к процветанию лежал через подчинение российской модели развития и воспитание элит, ориентированных не на интересы украинского народа, а на интересы Москвы, фундаментально ошибочна. Опыт последних десятилетий показал, что любые попытки строить политику в рамках такой конфигурации неизбежно приводили к коррупции, зависимости и подавлению гражданского общества, так как эта модель по своей сути является антидемократической.

Утверждение о страшнейшей деградации субъектности, основанное на графике, игнорирует тот факт, что за этот период Украина выстроила государственные институты, прошла через демократическое становление и сформировала политическую нацию, которая осознает свои интересы. Субъектность государства — это не соответствие лекалам соседней империи, а способность общества определять собственную судьбу. Украина выбрала путь интеграции в западное сообщество именно потому, что видела в нем гарантию защиты своего суверенитета и возможность для экономического роста, основанного на верховенстве закона, а не на имперской иерархии.

Концепция панрегиона, о которой пишет автор, по своей сути является проекцией желания восстановить имперское доминирование над соседними народами. Претензии на лидерство или статус региональной державы в такой системе всегда означали бы роль младшего партнера, чьи интересы приносятся в жертву геополитическим амбициям центра. Украина, выбрав путь независимости, отказалась от этой роли, предпочтя быть полноценным участником европейской и мировой политики, а не инструментом в руках кремлевских стратегов.

Представление о том, что «сохранение параметров» 1992 года привело бы к иному результату, является домыслом, игнорирующим объективные процессы формирования нации. Невозможно построить успешное государство, отрицая собственные корни, культуру и право на самобытность. Успех Украины сегодня заключается как раз в том, что она перестала быть «вторым вариантом» чего-то другого и стала собой. И то, что автор называет деградацией, на самом деле является процессом обретения подлинной независимости, которая всегда болезненна при выходе из зоны влияния империи, но является единственно возможным путем к созданию здорового, современного и свободного общества. Попытка навязать Украине роль, которая ей была уготована в чужих стратегических планах, — это отказ признать право людей на выбор собственного будущего, который они уже сделали и подтвердили ценой своих жизней.

 

[Маруся]

Таким образом, наличие / отсутствие Украины после 2014 года перестало
быть значимым фактором в восстановлении имперских контуров и
амбиций России. Разумеется, еще 10–15 млн человек лишними не будут,
да и опустевшие территории, может быть, поспособствуют
«выравниванию границ». И всё. С точки зрения экономики, технологий,
транспортных потоков, обороноспособности, населения, культуры и т.д. –
«вклад» Украины не только никак не поможет России вернуть имперский
статус, но в некоторых аспектах, наоборот, будет отъедать ресурсы.

Этот вывод автора является логическим итогом всей его аргументации, и он наглядно показывает, как идеология пытается оправдать последствия агрессии, даже когда они противоречат заявленным изначально целям. Здесь автор пытается рационализировать захват территорий через циничный расчет, называя людей и земли ресурсами для «выравнивания границ». Это прямое признание того, что ценность человеческих жизней и суверенной территории в этой системе координат сводится к территориальному приобретению, которое, как признает сам автор, может стать обузой.

Утверждение о том, что Украина не поможет России вернуть имперский статус, а будет лишь отъедать ресурсы, является ярким свидетельством провала исходной стратегии. Если изначально заявлялось, что Украина критически важна для «возрождения», то теперь, столкнувшись с реальностью ожесточенного сопротивления и разрушений, автор переобувается на ходу, пытаясь убедить аудиторию, что на самом деле Украина никогда и не была нужна. Это классический прием демагогии: если проект не удался, его значимость принижается, чтобы скрыть ошибку планирования.

В этом рассуждении скрыта ключевая ложь: автор делает вид, что ресурсы, которые Украина будет «отъедать», — это какая-то внешняя данность, а не прямое следствие действий самой России. Экономический и социальный кризис, который неизбежно наступит на оккупированных территориях, — это результат разрушения инфраструктуры, нарушения связей и принудительного изменения уклада жизни, вызванных войной. Вместо того чтобы признать, что агрессия сама по себе стала главной причиной истощения ресурсов, автор переводит ответственность на саму Украину, которая якобы стала «невыгодным активом».

Фраза о «лишних миллионах человек» раскрывает истинное отношение автора к населению, которое он рассматривает исключительно как ресурс, требующий контроля и интеграции. Это полностью дегуманизирующая риторика, которая выдает отсутствие элементарного уважения к людям, чья жизнь была сломана войной. Автор признает, что империя готова поглощать земли и людей, даже осознавая, что это ведет к экономическому истощению, что само по себе доказывает: имперские амбиции здесь важнее благополучия людей, будущего развития или здравого экономического расчета.

В конечном итоге, этот фрагмент подводит черту под всей статьей, обнажая суть стратегии, которая поставила идеологический миф об империи выше реальности. Признавая, что Украина может стать ресурсом, который будет «отъедать» силы, автор фактически расписывается в том, что ведет страну к истощению ради достижения химерических целей. Это не анализ геополитики, а признание в добровольном вступлении на путь саморазрушения во имя имперского проекта, который, согласно собственным расчетам автора, не несет реальной пользы.

 

[Маруся]

В 1992–1994 годы Украина фактически отказалась от борьбы за право
первородства, стратегического лидерства в Восточной Европе. Этим она
не только облегчила России стремление стать в ближайшие 10–15 лет
метрополией панрегиона, но и запустила сильнейший процесс
собственной деградации. В самом начале ключевым фактором этой
ситуации стала слабость элит, ну а после – неспособность сформировать
собственные смыслы.

Тезис о том, что Украина в девяностые годы добровольно отказалась от «права первородства» и лидерства в Восточной Европе, является попыткой переложить ответственность за становление государственности на мифический выбор, которого у страны объективно не было. В тот период перед Украиной стояла задача выживания в условиях разрушенной плановой экономики, поиска новой модели государственного устройства и формирования гражданской нации. Лидерство в регионе требует не только желания, но и наличия колоссальных избыточных ресурсов, которыми Украина в момент распада СССР не располагала. Рассуждения о «праве первородства» — это не политический анализ, а историческая ретроспекция, навязывающая современной независимой стране имперские клише.

Утверждение о том, что отказ Украины от лидерства помог России стать метрополией, также является искажением реальности. Статус России как ключевого игрока на постсоветском пространстве был обусловлен не отсутствием конкуренции со стороны Украины, а наследованием ядерного потенциала, статуса постоянного члена СБ ООН и контроля над энергетическими потоками. Процесс формирования России как регионального центра был инерционным продолжением имперских традиций, а не следствием политического выбора Киева.

Аргумент о неспособности Украины сформировать собственные смыслы является демагогическим приемом, направленным на дискредитацию процесса становления украинской идентичности. За последние тридцать с лишним лет Украина прошла путь формирования устойчивого гражданского общества, основой которого стали ценности демократии, право на самоопределение и стремление к интеграции в европейское сообщество. Эти смыслы прямо противоположны имперской модели, которую автор пытается представить как единственно верную. То, что автор называет деградацией, в действительности является болезненным, но необходимым процессом очищения от навязанных колониальных конструктов, который позволил Украине сформировать свою уникальную повестку.

Наконец, упоминание слабости элит как причины всех бед игнорирует тот факт, что элиты в переходный период были сформированы еще в советской системе управления. Преодоление этого наследия было главной задачей многих поколений украинских политиков и активистов. Если элиты и были слабы, то именно потому, что долгое время находились под давлением внешних факторов, стремившихся ограничить независимость страны. Формирование национально ориентированной элиты — это сложный и долгий процесс, который не может произойти по заказу, и он прямо связан с борьбой за суверенитет, которую Украина продолжает вести. Автор подменяет причину и следствие: не отказ от борьбы привел к слабости элит, а необходимость борьбы за элементарное существование государства в условиях давления с востока стала главным вызовом для всех поколений украинского руководства.

 

[Lala]

А в итоге что за перестрелки были в днр?

 

[Маруся]

Манипулятивные и спекулятивные разговоры про «братский» /
«небратский» украинский народ или отсутствие украинцев как народа
возникают регулярно и набили оскомину. Основной проблемой анализа
является смешение терминов, неспособность и/или нежелание понять
различия. На рисунке 13 представлена структура и виды этнических
систем, а ниже, произведён разбор «украинского народа» в рамках
данной модели.
В 90-е годы политическое руководство Украины решило выделить
эклектичный и хрупкий «украинский народ» из состава русской нации
(имперской). Вместо того, чтобы оставить категорию «украинский народ»,
проведя разделение тихи и мирно, взыграла жадность и замахнулись на
очень большой и чужой кусок. Для построения «украинской нации» не
было фундамента и возможностей (рис. 12): геополитической
субъектности, самосознания населения и элит, но её все равно начали
пытаться создать, порождая жуткую и нежизнеспособную этническую
химеру

Тезис автора о том, что политическое руководство Украины в девяностые годы пыталось «выделить» украинский народ из состава русской имперской нации, представляет собой попытку переписать историю формирования независимого государства. Использование терминологии из области этнологии для анализа современных политических процессов является манипуляцией, так как национальная идентичность не создается декретом сверху или решением руководства, а формируется в процессе многовекового культурного и исторического развития. Утверждение, что украинская нация — это «химера» или результат чьей-то жадности, отрицает право миллионов людей на самоопределение и собственное историческое самосознание, которое существовало задолго до девяностых годов.

Автор утверждает, что для построения украинской нации не было фундамента, ссылаясь на представленные ранее графики. Однако этот подход опирается на субъективные показатели, такие как «геополитическая субъектность» или «самосознание», которые в интерпретации автора зависят от соответствия имперским ожиданиям. В реальности украинская нация строилась на базе многовековой традиции, языка и культуры, которые развивались в сопротивлении попыткам ассимиляции. Называть этот процесс «созданием химеры» — значит сознательно игнорировать культурный пласт, который делает украинское общество самобытным и устойчивым, независимо от имперских проектов.

Представленная схема структуры этнических систем используется здесь как псевдонаучное оправдание для отрицания суверенитета. Включение понятия «имперская нация» как высшей ступени развития, куда якобы входили украинцы, является проекцией имперских амбиций, которые стремятся поглотить любые проявления национальной самостоятельности, представляя их как «отделение от общего». Попытка описать сложный процесс формирования гражданской нации в Украине как «замах на чужой кусок» — это прямое отрицание международного права и суверенитета, где любое желание жить отдельно от центральной власти объявляется необоснованным и враждебным.

Весь этот фрагмент направлен на дегуманизацию и делегитимизацию украинской идентичности. Автор пытается доказать, что украинцы как народ не обладают достаточной субъектностью, чтобы быть самостоятельными, и что их стремление к независимости — это ошибка или преступление против «имперской целостности». Этот подход лишает людей права на собственный исторический выбор, сводя всё многообразие национального процесса к конфликту элит и «неправильным» решениям. Утверждение, что украинцы являются частью «русской имперской нации», игнорирует реальность последних тридцати лет, в течение которых украинское общество доказало свою состоятельность, способность к самоорганизации и решимость защищать свою свободу от попыток навязать им чужую идентичность.

 

[Маруся]

Многие специалисты и эксперты не разделяют «украинцев» как граждан
страны и «украинский народ». Последний был сформирован в XX века
внутри русской имперской (советской) нации, как результат
политического и искусственного объединения народностей малороссов,
галичан, русинов и еще ряда южнорусских субъэтнических групп,
зачастую переселенцев с других русских территорий17. На момент распада
СССР на территории Украины около 70% населения были русскими
(родной язык русский), вне зависимости от записи в метриках.
В состав «украинской нации», которая так и осталась «украинским
народом» стали целенаправленно загонять русских (имперская нация),
пользуясь шоком и ментальной катастрофой после распада СССР /
Империи. Данный процесс приводил к сильнейшей деградации
этнического сознания, местечковости, редукции и упрощения. В
результате данной политики культивируя русофобию и этноцид в
отношении русских, создали «политических украинцев». Параллельно
разрушили сложившийся в XX в. «украинский народ».

Тезис автора о том, что украинский народ был искусственно сформирован в двадцатом веке путем объединения разных групп, является попыткой отрицания исторической субъектности украинцев как этноса. Исторические исследования показывают, что украинская идентичность, язык и культура формировались столетиями, задолго до советского периода, и были результатом естественного развития, а не политического конструирования. Описание малороссов, галичан и русинов как чисто «южнорусских субэтносов» игнорирует глубокие различия в их историческом опыте, религиозных традициях и политической культуре, которые стали основой для современной украинской идентичности.
Утверждение о том, что 70 процентов населения Украины на момент распада СССР были русскими, опирается на отождествление родного языка с этнической принадлежностью. Это глубокое заблуждение, так как использование русского языка как языка межнационального общения в советское время не означало отказа от украинской идентичности или самосознания. Попытка навязать людям «русскую» идентичность только на основании языка — это способ обесценить их право на самоопределение, которое многие из них реализовали в 1991 году, проголосовав за независимость Украины.
Представление о создании «политических украинцев» как о процессе принудительного загона русских в некую химеру — это искажение сути построения гражданской нации. Любое демократическое государство стремится к интеграции своих граждан вокруг общих ценностей, законов и институтов, а не вокруг этнического происхождения. То, что автор называет «этноцидом», на деле было процессом деколонизации общественного сознания и возвращения к своей культуре, которая десятилетиями подавлялась или маргинализировалась в рамках имперской политики. Местечковость и редукция, о которых говорит автор, являются оценочными категориями, призванными принизить значимость украинской культуры и её стремление к самостоятельности.
Разговор о разрушении сложившегося украинского народа и замене его на некую политическую конструкцию — это способ уйти от признания того, что украинское общество просто повзрослело и осознало свои интересы, отличные от интересов бывшей метрополии. Отношение к гражданам Украины как к «русским», которые просто заблуждаются или находятся под влиянием «ментальной катастрофы», — это фундаментальная ошибка, которая не позволяет понять причины устойчивости украинского государства. Автор не учитывает, что самосознание миллионов людей не может быть сведено к манипуляции или шоку, а является результатом осознанного выбора, подтверждаемого ими каждый день в своем стремлении защищать свободу и право на жизнь в независимом государстве.

 

[Маруся]

В культурно плане «политические украинцы» - суть манкурты,
переставшие быть русскими и украинцами в традиционном понимании.
Применённые методы насильственного этногенеза настолько близки к
нацизму, что провести денацификацию без деукраинизации уже не
выйдет18. Откатываться придётся до уровня народностей, из которых
формировали «украинский народ»: малороссы, галичане, русины, и т.д.,
вплоть до выделения южнорусских народностей по отдельным регионам
областям проживания (слобожане) и/или носителей диалектов, включая
виды суржика.

Тезис о том, что современные украинцы являются манкуртами, представляет собой прямое отрицание права любого народа на эволюцию своей идентичности. Обвинение в насильственном этногенезе и сравнение процессов формирования украинской гражданской нации с нацизмом является классическим приемом для оправдания агрессии и попытки уничтожения государственности. В реальности этногенез в Украине происходит на базе естественного развития культуры, языка и гражданского самосознания, а не путем насильственного навязывания идентичности. Утверждение, что денацификация невозможна без деукраинизации, открыто декларирует намерение стереть саму основу украинской национальной идентичности, что по всем международным нормам классифицируется как попытка культурного геноцида.
Предложение об откате к уровню разрозненных народностей — малороссов, галичан, русинов — является попыткой искусственного разделения единого народа с целью его ослабления и последующего поглощения. Эта стратегия разделяй и властвуй направлена на разрушение сложившейся социальной и культурной структуры, превращая граждан в разобщенные группы, лишенные общей политической субъектности. Идея о выделении субрегиональных групп на основе диалектов или исторических названий игнорирует тот факт, что современное украинское общество объединено общими институтами, гражданскими ценностями и видением своего будущего, которые уже стали прочнее любых этнических или региональных различий.
Использование термина деукраинизация как политической цели прямо противоречит базовым принципам прав человека, включая право на сохранение своей национальной идентичности, языка и культуры. Попытка навязать искусственную фрагментацию под видом возвращения к неким истокам — это не созидательный процесс, а акт разрушения сложившегося социума. В истории нет примеров, когда насильственное расчленение нации и навязывание чужой идентификации приводило к миру или развитию; напротив, это всегда порождало десятилетия гражданских конфликтов и глубокие социальные травмы.
Таким образом, автор открыто признает, что целью является не защита интересов каких-либо групп, а уничтожение Украины как политического и культурного субъекта. Обоснование этого через псевдоисторические теории о том, кто является настоящим русским, а кто нет, лишь подчеркивает нежелание признать право Украины на существование в качестве независимого государства. Это рассуждение не имеет отношения к защите прав людей или восстановлению исторической справедливости, а служит лишь идеологической ширмой для оправдания действий, направленных на ликвидацию суверенной нации и превращение её территорий в подотчетные зоны влияния. Жду следующий фрагмент.

 

[Маруся]

После распада СССР украинцы были аморфным народом, но всё же именно
народом. Являются ли они сейчас народом или нацией? Нет, если бы им
дали 1–1,5 поколения, то образовался бы новый, химерный народ, что
продолжал называть себя украинским, не являясь им. В условиях
национальной катастрофы, последующего воссоединения востока и юга с
Россией, превращения остальной части в Дикие земли, с политикой
денацификации / деукраинизации, произойдет распад на несколько
народностей, как исторических (галичане, русины, малороссы), так и
новых.

Тезис о том, что украинцы являются аморфным народом или химерой, является попыткой лишить нацию права на самоопределение, используя псевдонаучные термины для обоснования политического проекта по насильственному расчленению страны. Автор полностью игнорирует тот факт, что за последние три десятилетия в Украине сформировалась устойчивая гражданская нация, объединенная не только историей, но и общим будущим, демократическими институтами и защитой своего суверенитета. Называя этот процесс «химерным», автор пытается обесценить социальный и политический прогресс общества, которое выбрало путь независимого развития, что само по себе является ключевым признаком полноценной нации.

Представление о том, что Украина после распада страны превратится в «Дикие земли», является манипулятивным приемом, призванным создать образ неизбежного хаоса и катастрофы в случае отсутствия имперского контроля. Это не прогноз, а скорее угроза и попытка обосновать необходимость внешнего вмешательства, чтобы «навести порядок» путем деукраинизации. Понятие «национальная катастрофа», которое использует автор, относится не к реальному состоянию украинского общества, а к краху имперских планов Москвы, которые оказались несовместимы с волей украинского народа жить в своем собственном, независимом государстве.

Идея о распаде общества на отдельные «народности» — галичан, русинов, малороссов — является попыткой искусственно архаизировать современное население, вернув его в состояние разобщенности, характерное для периода до формирования национальных государств. В условиях современного мира такие попытки выглядят как сознательное игнорирование прогресса в развитии политической культуры. Граждане Украины уже давно преодолели эти исторические региональные различия, выстроив единую систему идентичности, которую не удастся разрушить никакими пропагандистскими концепциями, даже если их облечь в форму этнографических схем.

Весь этот фрагмент показывает, что автор рассматривает людей не как субъектов политики, а как материал для социальных экспериментов по переформатированию границ и идентичностей. Попытка навязать народу деукраинизацию, которая по сути означает уничтожение культуры и исторической памяти, является актом насилия над личностью и обществом. Утверждение, что народ не является нацией, пока он не соответствует чьим-то ожиданиям, — это логическая ловушка, цель которой — оправдать отказ в признании права Украины на суверенное существование. Реальность же такова, что способность украинского народа к сплочению в условиях полномасштабной войны доказала наличие у него как сложившейся национальной идентичности, так и глубокого понимания собственной государственной субъектности, которую невозможно упразднить внешними директивами или перекройкой границ.

 

[Маруся]

«Украинский народ» сохранится в виде очень ослабленной и в разы
уменьшившейся этнической системы - народа, значимую часть которого
будут представлять диаспоряне, быстро ассимилирующиеся и
растворяющиеся на чужбине.
И, да, этническая идентичность является культурным явлением,
манкурты, ренегаты и т.д. добровольно от неё отрекаются и становятся
чужаками, даже если уверяют в обратном.

Рассуждения автора о будущем украинского народа как об «ослабленной этнической системе» и неизбежной ассимиляции диаспоры являются очередной попыткой предсказать исчезновение нации, опираясь на крайне предвзятые социологические прогнозы. История знает множество примеров, когда диаспоры, находящиеся вдали от родины, не растворялись, а, напротив, становились центрами сохранения национальной идентичности, культуры и языка, активно помогая развитию своей страны. Утверждение, что диаспора быстро ассимилируется и теряет связь с корнями, игнорирует современные глобальные тенденции, где благодаря цифровым технологиям, миграционные сообщества остаются глубоко вовлеченными в жизнь метрополии, поддерживая ее экономически, политически и культурно.
Оперирование терминами манкурты и ренегаты для описания людей, которые сделали выбор в пользу другой страны или культуры, является попыткой навешивания ярлыков на всех, кто не вписывается в узкие рамки представлений автора об идентичности. Идентичность в современном мире — это динамичный процесс, а не статичное состояние, зафиксированное в учебниках истории девятнадцатого века. Человек имеет право менять свое место проживания, язык общения и культурную среду, не становясь при этом чужаком. Попытка делить людей на правильных и неправильных на основе того, насколько они соответствуют имперскому канону, является формой радикального исключения, которая лишь провоцирует дальнейшее отчуждение.
Постоянное использование автором дегуманизирующей лексики подчеркивает, что его целью не является объективный анализ этнических процессов. Вместо научного исследования мы видим попытку обосновать идеологическую доктрину, в которой любая идентичность, отличная от имперской, объявляется вторичной, ошибочной или обреченной на гибель. Это классический пример попытки навязать доминирующую модель через дискредитацию всех альтернатив. Утверждение, что добровольный отказ от идентичности превращает людей в чужаков, — это попытка ограничить свободу личности и навязать коллективную ответственность, которая не имеет ничего общего с реальностью жизни в открытом мире.
В итоге, подобные прогнозы о будущем украинского народа служат лишь одной цели: оправдать разрушение государства и общества, убеждая аудиторию в том, что оно всё равно обречено. Однако исторический опыт показывает, что нации, обладающие мощным внутренним импульсом к независимости, как правило, демонстрируют удивительную способность к возрождению и адаптации даже в самых тяжелых условиях. Навязывание концепции неизбежного угасания — это попытка лишить нацию воли к борьбе и будущему, но наличие миллионов людей, которые гордятся своей идентичностью и защищают ее по всему миру, является лучшим опровержением этой пессимистической теории.

 

[Маруся]

Таким образом, исходя из истории и общего происхождения, разговоры о
братстве русского и украинского народа кажутся логичными, но более
глубокое изучение подводит к некорректности данного вывода. Разговоры
про «братский» / «небратский» народ или единую нацию не актуальны,
русские – суть возрождающаяся имперская нация, украинцы – слабый
народ, который захотел перестать быть частью этой нации, не смог
построить свою, надорвался и у.мирает.

Тезис о том, что разговоры о братстве народов неактуальны, а украинцы как народ находятся в процессе умирания, является логическим завершением представленной идеологической конструкции. Автор пытается подвести черту под многолетним процессом формирования национальной идентичности, сводя его к неудачному политическому проекту, который якобы был обречен с самого начала. Подобная риторика используется для того, чтобы оправдать отказ от признания Украины как полноценного государства и исторического субъекта, превращая его в объект для манипуляций и будущих территориальных переделов. Описание русских как возрождающейся имперской нации при этом служит оправданием для экспансии, где имперское величие ставится выше права соседних народов на суверенитет и собственное развитие.

Утверждение о том, что Украина не смогла построить свою нацию и надорвалась, является попыткой интерпретировать борьбу за независимость как признак слабости. В реальности то, что автор называет надрывом, является проявлением колоссальной внутренней стойкости общества, которое в условиях беспрецедентного военного и экономического давления продолжает защищать свое право на свободу. Использование терминологии биологического угасания по отношению к целому народу — это форма дегуманизации, которая стирает из дискурса реальных людей, их стремления, культуру и достижения, заменяя их абстрактными схемами этнического развития.

Весь этот дискурс, построенный на противопоставлении имперской нации и слабого народа, не имеет ничего общего с научным анализом этнополитических процессов. Он является набором постулатов, предназначенных для легитимации политики силы и подавления права нации на существование. Попытка объявить вопрос о братстве народов неактуальным на самом деле скрывает глубокий внутренний конфликт: отрицание права Украины на собственную идентичность является единственным способом для автора сохранить целостность своей имперской концепции, которая в противном случае рассыпается при первом же столкновении с реальностью, где украинское общество выбирает путь независимости, а не роль части империи.

В конечном итоге, вывод о том, что Украина у.мирает, является проекцией желаемого на действительное. Жизнеспособность нации определяется не теоретическими выкладками о ее слабости или силе, а способностью институтов и людей консолидироваться в критические моменты, что Украина демонстрирует на протяжении всего периода своего суверенного существования. Игнорирование этого факта не делает концепцию автора более верной, оно лишь ограничивает его способность понимать причины происходящих событий. Независимо от того, как этот процесс называют теоретики, народ, который выбирает путь свободы и доказывает свою готовность за него бороться, продолжает существовать и развиваться, опровергая любые прогнозы о своем исчезновении.

 

[Маруся]

Уничтожение Русского мира на Украине
Посмотреть вложение 33287

Представленные графики и тезис об уничтожении Русского мира на Украине являются попыткой концептуализировать политический процесс через призму конфронтационной идеологии, где любая форма национальной идентичности, отличная от имперской, рассматривается как угроза и деградация. Графики, описывающие якобы «уровни субъектности» и «тенденции формирования политического украинства», представляют собой попытку придать видимость математической точности процессам, которые по своей сути являются социальными и культурными изменениями.

Использование термина «Русский мир» как категории, охватывающей этническое, культурное и политическое пространство, неизбежно сталкивается с проблемой несовпадения границ этого концепта с реальностью существования независимых государств. Когда автор говорит об «уничтожении», он фактически признает, что попытки удержать Украину в орбите этого влияния потерпели крах. Однако вместо анализа причин этого провала — таких как стремление общества к свободе, демократическим институтам и правовой защищенности — автор выбирает путь конструирования образа «катастрофы» и «деградации».

График, показывающий снижение доли населения, идентифицирующего себя с Русским миром, интерпретируется не как естественный результат изменения электоральных предпочтений, миграции и смены поколений, а как процесс насильственного переформатирования. В реальности этот процесс является ответом миллионов людей на агрессивную внешнюю политику, которая поставила под вопрос само существование украинского государства. То, что автор называет «формированием политического украинства» как некой угрозы, на деле является процессом кристаллизации гражданской нации, которая осознала необходимость защиты своих интересов и безопасности.

Рассуждения о том, что эти процессы являются разрушительными, игнорируют право любого народа на самоидентификацию. Проектирование будущего, где «Русский мир» восстанавливается через деукраинизацию, открыто декларирует отказ от признания суверенитета соседей. Использование графиков для подкрепления идеи о «неизбежном распаде» на части — это инструмент, направленный на подавление воли к сопротивлению и оправдание политики, которая ставит имперские амбиции выше права людей на мирную жизнь в своем государстве. В конечном счете, вся эта аргументация построена на отрицании того, что украинское общество сделало осознанный выбор в пользу собственного пути, который не подразумевает растворения в рамках имперского проекта.

 

[Маруся]

В момент распад СССР на Украине проживало 52 млн человек, из которых
около 70% по культурному канону и родному языку были русскими. В 00-
е гг. доля русских составляла уже около 50%, а после переворота 2014 г.
скорость изменений стала нарастать ещё сильнее19. Еще 10–15 лет даже
без СВО и на Украине не осталось бы практически ничего русского, одни
лишь «неруси» и «выруси» в форме политического украинства. И всё это,
вне зависимости от позиции и политики России

Тезис автора о том, что на Украине происходило стремительное вытеснение русского культурного и языкового компонента, является попыткой представить естественные процессы развития национальной идентичности как направленный процесс уничтожения. Утверждение, что 70 процентов населения на момент распада СССР были русскими, является манипуляцией, так как игнорирует разницу между владением языком и этническим самосознанием. Для миллионов граждан Украины русский язык был удобным инструментом коммуникации, но это не означало их политической или культурной принадлежности к российскому государству. Переход к использованию государственного языка и укрепление собственной национальной идентичности — это нормальный путь становления независимого государства, а не «вырусь» или «неруси».
Заявление, что через 10–15 лет от русского наследия ничего бы не осталось, игнорирует многовековые культурные, исторические и человеческие связи между двумя народами, которые невозможно вычеркнуть административными методами. Использование оскорбительных терминов для описания людей, сделавших выбор в пользу украинской идентичности, прямо показывает, что автор не рассматривает украинцев как полноценных субъектов, имеющих право на собственные предпочтения. Вся эта аргументация направлена на оправдание силового вмешательства тем, что якобы существовала некая угроза «исчезновения русского», хотя в действительности речь шла о росте влияния украинского языка и культуры в общественной жизни страны.
Попытка доказать, что это происходило вне зависимости от политики России, — это удобный способ переложить ответственность за ухудшение отношений на саму Украину. В действительности политика России в отношении соседей часто воспринималась как давление, что только ускоряло процессы формирования украинской политической нации. Попытка воспринимать любой отказ от подчинения как «предательство» или «русофобию» фундаментально мешала выстраиванию конструктивных отношений, превращая любые культурные изменения внутри Украины в повод для конфронтации.
Автор игнорирует тот факт, что национальная идентичность — это живое явление, которое меняется под влиянием исторических обстоятельств. Если люди в процессе своей жизни начинают отдавать предпочтение украинской культуре и языку, это их право, которое должно уважаться в цивилизованном обществе. Попытка навязать единственно верный культурный канон и клеймить всех, кто ему не соответствует, — это путь, ведущий к конфликтам, а не к гармонии. В конечном счете, представления автора о том, что без жесткого контроля произойдет деградация идентичности, основаны на глубоком недоверии к людям и их способности самостоятельно определять свою культурную принадлежность, что противоречит принципам современного демократического общества.

 

[Маруся]

У властей и населения Украины за десятилетия «независимости»
сформировалось иждивенческое, эгоистическое, с полным отсутствием
эмпатии и благодарности отношение к России. Они предпочитали не
замечать, что десятки лет практически бесплатно получали российские
ресурсы и рынки сбыта, словно продолжают жить в одной семье, но стоило
лишь намекнуть на необходимость вклада в общее дело, как тут же
начинались истерики и крики о независимости.

Описание отношений между Украиной и Россией как исключительно иждивенческих является односторонним взглядом, игнорирующим экономические реалии существования государств после распада СССР. Поставки энергоносителей и доступ к рынкам не были благотворительностью, а осуществлялись в рамках торговых соглашений, которые были выгодны обеим сторонам. Россия использовала свою роль энергетического донора как инструмент политического влияния, а Украина была интегрирована в экономические цепочки, которые были созданы еще в советское время и нуждались в планомерной модернизации, а не в политических оценках. Эгоистическое отношение, о котором говорит автор, — это интерпретация стремления Украины к проведению независимой внешней политики, что в логике имперского центра всегда воспринимается как предательство.

Упрек в отсутствии эмпатии и благодарности является попыткой перенести моральные категории межличностных отношений на уровень межгосударственных связей. Государства руководствуются национальными интересами, а не чувствами, и требования вклада в общее дело, о которых упоминает автор, зачастую подразумевали отказ Украины от суверенитета в пользу участия в интеграционных проектах под эгидой Москвы. Когда Киев делал выбор в пользу европейской интеграции, это рассматривалось как нарушение негласного обязательства подчиняться интересам центра, что и вызывало те самые реакции, которые автор называет истериками.

Идея о том, что Украина жила словно в одной семье, но при этом требовала независимости, игнорирует фундаментальное противоречие: невозможно требовать суверенитета и одновременно оставаться частью системы, где решения принимаются в другом центре силы. Разговоры о независимости были не истерикой, а реакцией на попытки ограничить право народа на выбор своего пути развития. Представление о том, что Украина должна была проявлять благодарность, по сути, отрицает факт ее независимости как равноправного партнера, сводя статус государства к статусу вассала, который обязан платить за лояльность.

Вся эта аргументация направлена на то, чтобы легитимизировать претензии Москвы на контроль над территорией и политикой Украины. Когда автор говорит о нежелании делать вклад, он подразумевает отказ от участия в проектах, которые привели бы к постепенному размыванию украинского суверенитета. С точки зрения украинского общества, этот вклад означал бы отказ от европейского будущего, что было неприемлемым для большинства граждан. Таким образом, конфликт возник не из-за отсутствия благодарности, а из-за глубокого расхождения в понимании того, что такое суверенное государство в современном мире, и нежелания признавать право Украины на самостоятельность за пределами имперской структуры.

 

[Маруся]

В 2005 г. руководство страны при полной поддержке общества, вопреки
имеющимся договорам решил поднять стоимость транзита российского
газа до «рыночного уровня»20. После чего все очень удивились, что
стоимость поставок газа в ответ предложили сделать «рыночной». Вместо
продолжения получения практически бесплатных энергетических
ресурсов по бартеру Киев своими руками запустил перманентный
энергетический кризис и войну, что стали одним из краеугольных камней
будущей катастрофы.

Описание событий 2005 года как исключительно инициативы украинской стороны, направленной на провоцирование кризиса, является упрощенным взглядом, который игнорирует контекст попыток перехода на рыночные механизмы в газовых отношениях между двумя странами. Идея о том, что поднятие стоимости транзита было актом неблагодарности или эгоизма, не учитывает экономическую логику, согласно которой транзитные услуги должны соответствовать международным стандартам. Реакция российской стороны в виде зеркального повышения цен на газ была не просто ответом, а инструментом политического давления, который использовался для принуждения Украины к изменению внешнеполитического курса. Использование энергоресурсов как рычага влияния стало постоянным фактором в отношениях, что неизбежно вело к дестабилизации.

Связывать энергетический спор 2005 года напрямую с началом войны — это попытка переложить ответственность за эскалацию конфликта на суверенные решения украинского руководства, принятые за многие годы до начала активной фазы. Перманентный энергетический кризис, о котором пишет автор, был следствием не столько рыночных реформ, сколько нежелания Москвы признать право Украины на выстраивание энергетической политики без учета российских имперских интересов. Постоянные угрозы перекрытия поставок, газовые войны и жесткие условия контрактов вынуждали Украину искать альтернативные источники поставок и интегрироваться в европейский энергетический рынок для обеспечения своей безопасности.

Представление о том, что Киев своими руками запустил катастрофу, отказываясь от «практически бесплатных» ресурсов, — это позиция, согласно которой Украина была обязана жертвовать своим развитием и независимостью ради сохранения дешевых цен на энергоносители. Однако «бесплатность» в политике всегда имеет скрытую цену, которая выражается в необходимости соблюдения внешнеполитических интересов донора. Для Украины цена этих ресурсов в итоге стала неприемлемой, так как она стоила потери права на самостоятельный выбор пути своего будущего. Энергетический шантаж, который практиковался на протяжении многих лет, стал важным фактором, который подтолкнул страну к осознанию необходимости энергетической независимости, что в логике автора представляется как вредительство, а в реальности было вынужденной стратегией выживания.

Таким образом, утверждение автора об иждивенчестве Украины в энергетических вопросах скрывает реальную картину: переход к рыночным ценам был неизбежен, и конфликт возник не из-за самой цены, а из-за того, что Россия рассматривала эти цены как способ управления политическими процессами в соседнем государстве. Украина стремилась выйти из этой зависимости, что неизбежно вызывало недовольство центра, который терял рычаги давления. Говорить о том, что это привело к катастрофе, значит сознательно игнорировать тот факт, что именно агрессивная политика давления и нежелание строить отношения на принципах равноправия сделали этот конфликт неразрешимым в мирном русле. Жду подтверждения для перехода к следующему шагу.