JavaScript отключён. Чтобы полноценно использовать наш сайт, включите JavaScript в своём браузере.

Ответить в теме

Сообщение: <blockquote data-quote="Маруся" data-source="post: 387864" data-attributes="member: 1">Махно читал декларацию, всё более и более вдохновляясь, и под конец едва ли не пел текст. Он не замечал, как переглядывались меж собой слушатели, пожимали плечами, кривили губы.Закончив чтение, Махно обвёл всех торжественно-пытливым взглядом:— Ну как?— Бред, — сказал Белаш.— То есть как? — насторожился Нестор. — Говори доказательно.— Ты сам себе противоречишь. Неужели не чувствуешь?— Ты конкретней, конкретней.— Куда уж конкретнее. Главный постулат анархизма — безвластное общество. А у тебя та же Советская власть. Во главе профсоюзов вместо большевиков анархисты.— Но анархисты же — не большевики, — отбивался Махно.— Ты забываешь народную поговорку: кто у власти, тот у сласти. Оказавшись у власти, анархист твой мигом переродится в диктатора.— А с чего ты взял? Докажи.— А чего доказывать? Взгляни на себя.— Что? Я диктатор? — возмутился Нестор. — Товарищи, что он несёт?Махно пытался апеллировать к другим, но они тоже были на стороне Белаша. Даже Клейн — адъютант батьки осторожно молвил:— Есть, есть что-то от бонапартизма у вас, Нестор Иванович.— Где ж это, Саша, ты такое слово выкопал?— Так ведь я приказчиком был, Нестор Иванович, и через мои руки не только москательные товары шли, но и книги.— И потом, Нестор Иванович, — вступил в разговор Дерменжи, — у вас там говорится, что каждый будет иметь средства производства, а откуда они у него возьмутся, не сказано.— Да, — согласился Петренко, — если у каждого будут средства производства, это выходит, что каждый становится эксплуататором. Тут у тебя туман, батько.— И потом, как понять диктатуру труда? — допытывался Зверев.Махно, привыкший, что его приказы выполняются без всякого пререкания, и поэтому ожидавший, что его декларация пройдёт на «ура», был озадачен такой дружной критикой, не оставлявшей от его сочинения камня на камне. Хоть бы один голос в поддержку его декларации, и что самое обидное — он уже сам видел её недостатки, в которые его носом тыкали товарищи.Нестор был всерьёз огорчён полным провалом на литературном поприще.Ночью, ворочаясь на топчане, он думал, как вернуть себе авторское достоинство.На следующий день Махно был мрачен и неразговорчив. Что-то писал в тетрадку, чиркал, снова писал. Покуривая в сенцах, повстанцы меж собой обсуждали его состояние:— Опять чего-то строчит. Неймётся батьке.— Зря мы его так чихвостили.— Сам виноват, не надо было выносить на обсуждение.— Надо самогонки достать, она его живо взвеселит.Сказано — сделано. Ведро самогонки принёс, купив у немцев, Клейн.— Это в честь чего? — спросил Нестор.— В честь нашей передышки и вынужденного безделья.— Это можно, — согласился батька.Стол был небогат — квашеная капуста, картошка со шкварками, оладьи, изготовленные Левой Зиньковским, и чёрный каравай немецкой выпечки.После первой же чарки тесное застолье оживилось. После второго стакана откуда-то появилась гармошка. На ней профессионально пиликал Дерменжи, вспоминая своё моряцкое прошлое, наигрывал «Раскинулось море широко». Потом заиграл «Яблочко», кто-то сплясал под одобрительные возгласы застолья. От выпивки лицо батьки разгладилось, Нестор, глядя на товарищей, повеселел.На улице стало темнеть. Петренко пытался зажечь лампу.— Брось, Петро, там керосину нет, — сказал Белаш.— Ничего, погорит трохи.«Трохи» продлилось не более получаса. Огонёк становился всё меньше и меньше. И наконец погас.— Давайте зальём туда самогонки, — предложил кто-то.— Ну да, такое добро переводить. Посумерничаем.— Дерменжи, дай-ка мне рыпалку, — попросил Нестор.Приняв гармонь, привычно прошёлся по голосам и басам. Потом что-то начал подбирать и наконец попросил:— Послухайте, братцы, мою песню.— Ну-ну давай, — подбодрил кто-то в темноте с едва уловимой иронией.И Махно запел негромко, едва шевеля голоса «рыпалки»:Проклинайте меня, проклинайте.Если я вам хоть слово солгал.Вспоминайте меня, вспоминайте,Я за правду, за вас воевал.— Что уж себя хоронишь, батько? — спросил из темноты Петренко.На него зашикали дружно, а Нестор словно не слышал. Продолжал:За тебя, угнетённое братство.За обманутый властью народ.Ненавидел я чванство и барство,Был со мной заодно пулемёт.И тачанка, летящая пулей.Сабли блеск ошалелый подвысь.Почему ж от меня отвернулисьВы, кому я отдал свою жизнь?В моей песне ни слова упрёка,Я не смею народ упрекать.Отчего же мне так одиноко,Не могу рассказать и понять.Вы простите меня, кто в атакуШёл со мною и пулей сражён.Мне б о вас полагалось заплакать.Но я вижу глаза ваших жён.Вот они вас отвоют, отплачутИ лампады не станут гасить...Ну, а батько не может иначе.Он умеет не плакать, а мстить.Вспоминайте меня, вспоминайте,Я за правду, за вас воевал...Гармошка всхлипнула и умолкла. В избе стало тихо.— М-да, — вздохнул Дерменжи. — Это вещь.— Не то что декларация, — брякнул Зверев.— Дурак, — отозвался Зиньковский и скомандовал: — Саша, наливай чарки, выпьем за батькину песню, она стоит того.Сам Нестор молчал, будто его и не было за столом.7. Жаркое лето 21-гоЦелый месяц штаб Повстанческой армии во главе с Махно находился в подполье, залечивая раны, набираясь сил. Нестор, оправдывая вынужденное безделье, говорил:— Пусть мужики отсеются.Однако за годы войны и смуты многие уже отвыкли от крестьянской работы, тяготели более к винтовке, маузеру или сабле, достигая во владении ими высокого мастерства. Если такой мастер навскид, почти не целясь, попадал врагу в лоб или в поединке шашкой разваливал его до седла, зачем ему плуг? Зачем ему проливать пот — пахать, сеять, косить, молотить — когда тут же явятся в одночасье продотрядчки и отберут всё это, таким трудом нажитое. Не лучше ли делать то, в чём достиг совершенства и что так неплохо кормит в этой круговерти, когда жизнь укладывается в жёсткую формулу: «Пан или пропал», и когда с.мерть именно за плечами, а не за горами. Многие, особенно не имевшие ни кола ни двора, потерявшие всех родных и близких, привыкали именно к такой жизни. Не случайно в солдатской песне пелось: «Наши жёны — пушки заряжены...». И это был уже не юмор, а образ жизни.Но штарм на бездельничал и в подполье, он держал постоянную связь с действующими отрядами. Расстелив на столе карту, Зиньковский докладывал штарму обстановку:— В Изюмском уезде действует отряд Харлампия Общего, возле Славянска оперирует отряд Серобабы и Колесниченко. В Старобельском районе — Каменев с отрядом примерно в тысячу сабель.— Что слышно о Фомине? — спросил Нестор. — Жив ещё?— Фомин в Миллеровском районе, у него 500 сабель, Пархоменко в Богучарском — 300 сабель.— Значит, не ушёл с Маслаком?— Не ушёл. Посчитал, в родных местах надёжнее.— Правильно посчитал. А что с Маслаковым?— Он на Ставропольщине, уже собрал в свою Кавказскую армию 5 тысяч сабель и штыков.— Молодец. Не зря мандат просил. Ты скажи, Лева, какова у нас сегодня общая сила. Считал?— А как же? В общей сложности примерно 15 тысяч штыков и сабель.— Отлично, — веселеет батько. — Значит, так. Пусть Колесников сдаёт свой отряд Сыроватскому и отправляется на Кавказ к Маслаку, для координации. В непосредственное подчинение штарму вызывай кавполк Харлампия Общего, отряды Савонова и Глазунова, чтоб к десятому мая были здесь. Где действуют Щусь и Куриленко?— Они на Черниговщине, там же и Кожин.— Далеко забрались. Это хорошо. Надо чтоб большевикам везде горячо было. Отправь им приказ, чтоб к 25 мая были на Полтавщине и соединялись с нами у Кобеляк. Теперь о Пархоменко. Ему отправь распоряжение — войти опять в военный союз с Антоновым и оперировать в Воронежской губернии.Из подполья Махно продолжал руководить отрядами, с гордостью носившими его имя, так что перерыва для красных не было и во время посевной, хотя след батьки был ими утерян.Чека во все сёла рассылало агентов, внедряло их в банды с единственной целью: узнать о его местонахождении. Тщетно. Пленных махновцев изощрённо пытали: «Где Махно?» Но никто не знал. Кто-то из несчастных признался: «у.бит он». Для чекистов и этого было мало: «Где? Когда? Укажи могилу». Кто-то из бдительных предположил: «А не сбег ли он за границу?» Предположение кое у кого переросло в уверенность: «Дураки. За что воюете? Ваш батька, украв всё золото и бежав за кордон, живёт в роскоши и богачестве. И плевал на вас».10 мая в Заливном появился Глазунов с небольшой группой бойцов.— Прибыли по вашему вызову, Нестор Иванович.— По нашим сведениям у тебя, сибиряк, было около тысячи бойцов.— Было, — вздохнул Глазунов. — Нас окружили под Тимашевкой, устроили добрую баню. Вот с тридцатью кавалеристами прорвался.— А пулемётов сколько?— Пять.— Ну и то хлеб. Подождём Общего с Савоновым и выступим.Однако отряду Савонова не удалось добраться до батьки, он был разбит и рассеян у Теплинского леса, в котором скрылись уцелевшие повстанцы.Полк Харлампия во время марша был окружён под Барвенковом и почти весь уничтожен, погиб и командир. Его помощник Иван Херсонский 13 мая прибыл к штарму с пятьюдесятью бойцами и десятью пулемётами. Докладывал с видом провинившегося школьника:— Вот всё, что осталось от полка, Нестор Иванович.— Свирепеет Красная Армия, — резюмировал Махно. — Ну что ж, ответим подобающе.Итого набралось 150 сабель и 20 пулемётов. Белаш засомневался:— С такими силами выступать рискованно.— А ты забыл, как после тифа мы выступали с десятью саблями и двумя тачанками?— Ну тогда было другое дело. А сегодня сам видишь, красные в силе, озверели, да и нагнали их тьму тьмущую.— И мы не подобрели. Сейчас крестьяне отсеялись, ждут, так что через неделю-две нас будет в десять раз больше. Нельзя упускать такой момент. Будет у нас своя тьма.От внимания красного командования не ускользнуло направление движения разгромленных банд. Допросы пленных показали: шли к Заливному, вроде к батьке. Комкор Примаков потирал руки в предвкушении успеха:— Если там Махно, то он прячется с кучкой своих приближённых. Значит, достанет одного полка справиться с ним.И к Заливному был отправлен образцовый полк красных гусар. То, что он образцовый, подчёркивалось одномастностью лошадей, все они были белыми. Командиру полка Примаков наказал:— Там их кучка. Постарайтесь Махно взять живым.Поскольку ехали разгонять «кучку» бандитов, пренебрегли сторожевым охранением и разведкой пути. Решено было явиться неожиданно, по-суворовски. Махно же был предупреждён крестьянами:— Гарцують уси на белых конях и правлятся сюды.— Много их?— Полтыщи, а може и тыща. Так что бегить, хлопцы, чи ховайтесь.— Спасибо, дед. Будем ховаться, — усмехнулся Махно и подозвал Херсонского. — Бери, Ваня, своих хлопцев и дуй за тот увал. Когда мы с красными сцепимся, ударишь им во фланг из пулемётов, а потом — в атаку. Промахиваться по ним грешно, они все на белых конях.Под команду Белаша поступило десять тачанок с пулемётами. Сам Махно, верхом перед сотней приказал:— Развернуть знамя. Едем встречать гостей.Сотня рысцой, следуя за батькой, выехала на дорогу. За ней пристроились пулемётные тачанки.Командир гусарского полка, завидев впереди едущих навстречу под красным знаменем конников, даже несколько приободрился: «Свои. Не иначе армейская разведка. Видимо, будённовская. Обложим батьку, теперь не выскочит».Где-то сажен за 100, когда встречная сотня стала сворачивать с дороги, комполка воспринял этот манёвр, как само собой разумеющийся: «Уступают дорогу». И уже готовился приветно помахать командиру эскадрона.Но тут за эскадроном появились тачанки, разбежавшись в полукруг, развернулись и почти одновременно ударили из пулемётов.Первой же очередью были убиты командир полка, комиссар и знаменосец. Застрочили пулемёты и с правого фланга. Образовавшиеся впереди и с фланга завалы из убитых и раненых лошадей и людей, отсутствие команд внесли такую панику в ряды красных конников, что они уже не думали ни о каком сопротивлении, а только о спасении жизни.Повстанцам удалось отсечь и пленить около 200 гусар, остальные, пустив коней в галоп, ускакали в сторону Александровска.Излюбленный махновский приём — впереди кавалерия, сзади пулемётные тачанки — и на этот раз принёс победу повстанцам.— Ну почин есть, — сказал удовлетворённо Махно на совете штарма. — Но эти гусары — худое пополнение.— Я думаю, надо прорейдировать по Мелитопольскому, Берлинскому и Мариупольскому уездам, — сказал Белаш. — Уверен, там многие ждут нас и сразу примкнут к нашему отряду.— Да, и обязательно навестить Новоспасовку. Надеюсь, Вдовиченко уже выздоровел, пора и ему в строй.Но этот рейд не дал чувствительной прибавки отряду. Примыкали по одному, по двое с оружием, но почти не имея патронов. В лучшем случае было по обойме на винтовку или обрез. Зато примкнувшие были уже опытные, ранее воевавшие в армии Махно. Нестор таким искренне радовался, каждого расспрашивал об обстановке в округе, о хозяйстве, о севе. Выводы делал неутешительные:— Быть голоду.— С чего ты взял? — спрашивал Зиньковский.— С того, что сеют мало. Всё равно, говорят, большевики отберут, зачем мне горбатиться. Погубят большевики село.— Но это же нам на руку, Нестор.— Нет, Лева, если усилится голод, а он уже начинается из-за прошлогодней засухи, это скорее Москве на руку. Мол, оружием не смогли, голодом задушим повстанчество. Для нас крестьянин выгоден сильный, а голодный уже не вояка, вспомни-ка прошлогодний Дон.Перед Новоспасовкой отряд встретили Галина с Феней, бывшие здесь в подполье. Женщины так радовались, что не скрывали слёз.— Как Вдовиченко? Вылечился?— Ой, выздоровел и уже начал вместе с Матросенко сбивать отряд, чтоб идти к штарму. Но, видно, кто-то донёс в Александровск. Оттуда прибыли каратели, окружили хату, в которой находились Трофим и Антон, предложили им сдаться. Они в ответ открыли огонь. В перестрелке Вдовиченко был ранен в голову. Антон отстреливался до последнего, патроны кончились, и последний он израсходовал на себя.— А Вдовиченко?— Трофима ещё живого увезли в Александровск.— Когда это случилось?— Ещё в апреле.— М-да, — нахмурился Нестор. — Жаль Антона. А если попробовать выручить Вдовиченко?— С двумя сотнями соваться в Александровск, — усомнился Белаш.— Да его наверняка уже шлёпнули чекисты, — сказал Зиньковский. — Считай, месяц минул.— Всё равно. Было б с тыщу сабель, я бы попытался.— Надо двигать на север. Где-то в районе села Александровки действует Забудько, — сказал Зиньковский. — У него должно около 500 сабель.Командюж товарищ Фрунзе ставил задачу командарму Будённому:— В Екатеринославе вам готовят эшелоны, вы отправляетесь на северный Кавказ. Вы, кажется, давно туда просились.— Да, здесь уже всё выбито, погорело, коней кормить нечем, снимаем солому с крыш. Надеюсь, там будет сытнее.— Дело не только в этом. На Кавказе создаётся военный округ и ваша Конармия явится как бы его основой. И потом, там бандитизма ничуть не меньше, чем на Украине. Так что работы вам хватит. Кстати, там ваш бывший комбриг Маслаков сколотил целую бандитскую армию. Ваша задача ликвидировать её. Что ж вы, товарищ Будённый, не могли раскусить его раньше?— У меня около пятнадцати бригад, товарищ Фрунзе. За всеми не углядишь.— А комиссары для чего?— Это уже ворошиловская епархия. Я ему говорил.— Теперь, что у вас случилось в Петровской?— Да Махно обезоружил кавдивизион.— Это что ж, опять начинаем снабжать его оружием? У него в банде всего с полтысячи сабель. Да с вашими силами его можно раздавить в одночасье, а ему в Елизаветовке подарили батарею. Если командир уцелел — под суд его.— Но батарея была без прикрытия.— А кто вам должен её прикрывать? В общем, так, езжайте в Екатеринослав, грузитесь в эшелоны. Вам придаётся ещё бронедивизион. Перед отправкой созвонитесь со мной, может, обстановка изменится. Желаю успеха.Согласно приказу главкомюжа, Будённый позвонил в штаб фронта 18 мая и доложил:— Товарищ командующий, Первая Конная готова к отправке. Разрешите действовать?— Да, да, конечно. Согласно данным воздушной разведки, Махно только что пересёк железную дорогу в районе станции Письменная и встал лагерем. Приказываю вам: доехать до станции Ульяновка, выгрузить два-три кавполка, несколько броневиков, атаковать банду и уничтожить. Заметьте, товарищ Будённый, не рассеять, а именно уничтожить. И, пожалуйста, возглавьте эту операцию лично. У вас есть возможность, прощаясь с Украиной, отличиться.— Слушаюсь, товарищ командующий.Увы, командарму Первой Конной не удалось простится с Украиной по-хорошему, отметиться победой над бандой, хотя на станции Ульяновка было выгружено из эшелона около 1300 кавалеристов, 12 броневиков и, в придачу, легковой открытый автомобиль командарма.Впереди были пущены броневики, за ними кавалерия. Махновцы, как обычно, применили фланговый удар, то есть появились там, где их меньше всего ждали. По броневикам работала артиллерия. Автомобиль командарма, разворачиваясь, заехал на пахоту, завяз и был захвачен махновцами. Будённый едва не угодил в плен. В последний момент, ухватив коня адъютанта, командарм ускакал, пригнувшись к гриве от свистящих над головой пуль.В качестве трофеев в этом бою махновцам достался автомобиль Будённого и два броневика.— Что, Нестор Иванович, может, пересядешь в автомобиль командарма? — предложил Петренко. — И сидеть мягко, и спинка есть.— Нет, — ответил Махно, похлопав по шее своего коня. — Для меня надёжнее вот он, а не эта железяка. На неё бензина не напасёшься.— А куда девать эти трофеи?— Сжечь, а броневики поломать.Что и было исполнено.8. Нечаянное рандевуК концу мая отряд Махно, слившись с отрядами Куриленко и Кожина, стал уже серьёзной силой, имея 2000 сабель, 3000 штыков, 300 пулемётов, установленных, естественно, на тачанки и батарею в 12 орудий.Двигаясь по Полтавщине, он легко сбивал заставы, громил гарнизоны, занимал сахарные заводы и запасался сахаром, становившимся главной валютой в разорённом, оскудевшем крае. Местные органы власти, заслышав о приближении Махно, разбегались, прятались, поскольку все подлежали расстрелу, не говоря уж о чекистах, на которых махновцы не желали и патронов тратить — рубили саблями.Приказ батьки: «Все органы большевистского началия подлежат ликвидации» исполнялся безоговорочно. Продотрядчики — главные недруги крестьян тоже спешили уносить ноги с пути Повстанческой армии.В чём особенно остро испытывали нужду повстанцы, так это в боеприпасах. Патронов и снарядов всё время не хватало, поэтому при пленении какой-нибудь части в первую очередь шло её разоружение, а потом уже митинг и запись добровольцев.Горячие деньки начались и у командюжа и его штаба. Штабные вагоны были прицеплены к бронепоезду Фрунзе, который помчался из Харькова на юг, в сторону Синельникова. На больших станциях командюж связывался по прямому проводу с командирами дивизий и корпусов и выяснял всегда одно и то же: как идёт ликвидация бандитов и когда наконец будет пойман Махно, где он в данный момент находится?От Синельникова бронепоезд повернул на северо-запад в сторону Кременчуга, далее на север до Конотопа и от него на юго-восток на Харьков, таким образом замкнув кольцо, внутри которого и оперировал Махно. За ним гонялись части 3-го конкорпуса, 8-я дивизия червоных казаков и несколько бронепоездов.14 июня поезд Фрунзе находился на станции Решетиловка, где командюж ждал с нетерпением сообщения о разгроме крупной банды в районе Ромны, которой, по сведениям разведки, руководил сам Махно.Утром к поезду подъехал открытый автомобиль, в котором прибыл заместитель командюжа Эйдеман. В штабном вагоне его встретил начальник штаба Авксентьев:— Какие новости, Роберт Петрович?— Плохие. Где Фрунзе?— Он всю ночь не спал, ждал сообщения. Недавно вроде уснул.Эйдеман прошёл к столу, бросил на него пыльную фуражку.— Махно опять вывернулся, сволочь.В дверях появился заспанный Фрунзе.— Как так вывернулся? — спросил хмурясь.— А вот так, Михаил Васильевич. Смял группу Бубенца и был таков.— Так спросить с Бубенца.— Бубенец с командирами как раз проявили себя мужественно, но рядовые заколебались, а попросту струсили. Махно это заметил и ударил.— Весь отряд отдать под трибунал. Пусть там разберутся с трусами. Сколько б их ни было — расстрелять.— Константин Алексеевич, — взглянул Фрунзе на начальника штаба, — что там нового о движении банды?Авксентьев подошёл к карте.— По оперативным данным, махновцы движутся на Нехворощу, где, видимо, намечают днёвку.— Нехвороща удалена от железной дороги, Махно не придётся опасаться бронепоездов. Самое место для передышки.— А как вы думаете, куда он может направиться из Нехворощи?— Скорей всего, вернётся на Полтавщину за сахаром.— Всё равно надо перегнать несколько бронепоездов на линию Харьков — Екатеринослав, в район Зачепиловки и Перещепина, чтобы перекрыть ему дорогу на юг. А с северо-запада пусть курсируют два-три между Миргородом, Хоролом и Полтавой.— Вообще предугадать, куда завтра двинется Махно, очень трудно, маршрут его довольно хаотичен.— Я бы так не сказал, Константин Алексеевич, — не согласился Фрунзе. — Есть места, куда он является дважды, а то и трижды. И это наводит на мысль, что там у него есть какой-то интерес. Это вам с оперативниками и надо выяснить. Если вам удастся вычислить периодичность этих появлений, мы могли бы к нужному времени, в нужное место стянуть лучшие полки и технику.Закончив короткое совещание, Фрунзе вызвал Кутякова:— Вели приготовить моего Рыжка, хочу проехаться немного до завтрака.— Сколько охраны брать?— Нисколько. Ты, адъютант с ординарцем и довольно.— Глядите, Михаил Васильевич, тут где-то Махно бродит, — предупредил Кутяков.— Да мы недалеко, версты на три. Рыжего надо промять, застоялся.Когда Фрунзе вышел из вагона, Эйдеман садился в свой автомобиль.Шофёр включил скорость, стал разворачиваться на дорогу. Фрунзе подошёл к своему коню, которого держал под уздцы адъютант.— Куда едем, Михаил Васильевич? — спросил Кутяков.— Давай за Эйдеманом.Они поскакали по ведущей в местечко Решетиловку дороге, на которой в тяжёлой от росы пыли были видны свежие следы автомобильных шин.Было солнечно, в голубой выси журчали жаворонки, зеленели поля.Когда увидели с увала раскинувшееся внизу местечко, где-то там за кущами дерев затрещали выстрелы.— Надо узнать в чём дело, — сказал Фрунзе и пустил коня вниз.Они прискакали к кузнице на окраине Решетиловки. Увидев вышедшего из дверей кузнеца, Фрунзе приказал Кутякову:— Спроси его.Кутяков, подвернув коня, подъехал к кузнецу, спросил поздоровавшись:— Скажи, пожалуйста, что тут за стрельба была?— Та тут якись пуляли с коней по машине, а с машины по им.— Кто такие?— Откуда мне знать.Кутяков вернулся к Фрунзе, пересказал слышанное, предположил:— Не иначе Эйдеман вляпался.— Похоже, — согласился Фрунзе и направил коня в улицу.Рысцой они ехали по ней, и тут откуда-то вывернулся разъезд из трёх верховых. Остановился и мигом развернувшись ускакал.— Не иначе бандиты, — сказал Кутяков.— С чего решил? — спросил Фрунзе.— Уже в годах, а наши красноармейцы не старше 23-х.— Логично, — согласился командующий, направляя коня за ускакавшими. — Попробуем догнать.Они домчались до церковной площади, откуда расходились две дороги — одна на Полтаву, другая на станцию Рашетиловку.И тут из боковой улицы появилась колонна верховых под красным знаменем. Впереди ехали три всадника: средний — с длинными, зачёсанными назад волосами, в накинутой бурке, боковые — в белых папахах. Эта встреча для тех и других оказалась столь неожиданной, что они остановились.Фрунзе мгновенно угадал в среднем батьку Махно, однако, сдерживая пляшущего Рыжка, громко спросил:— Какая часть? Кто такие?— Эскадрон 138-й кавалерийской бригады, — отчеканил не задумываясь Махно и стал снимать карабин. — А вы кто?Кутяков, увидев, как потянули с плеч карабины другие и стали выпирать на флангах, выхватил наган и крикнул:— Стреляю на пять, осадите фланги.Услышав клацанье затвора у Махно, Кутяков крикнул в отчаяньи:— Не стрелять! Это комвойск Фрунзе!Но батько не послушал этой команды, сразу затрещали и другие выстрелы. Фрунзе удержался в седле и, повернув коня, пустил его на плетень огорода. Рыжко, перепрыгнув плетень, помчался, унося хозяина к полтавскому тракту. Кутяков развернул коня и пустил его на Решетиловку, за ним, не отставая, летел ординарец. Адъютант замешкался и был тут же зарублен, дав ценой своей жизни возможность другим оторваться от погони на какие-то драгоценные метры.Со свистом, гиканьем и стрельбой мчались махновцы за Фрунзе и его спутниками. Кутяков, летя по решетиловской дороге, с тревогой наблюдал за шедшей почти параллельно полтавской, по которой скакал на своём Рыжке Фрунзе. Он видел, как тот, оборачиваясь, стрелял из маузера по преследователям. «Зря он. На скаку всё равно не попадёт. А не дай бог ранят Рыжка, командующий останется без патронов».Рыжко мчался стремительно, и было видно, как всё более и более отстают махновцы. Куда было повстанческим коням, измученным длинными переходами и скупым рационом, угнаться за откормленным, застоявшимся жеребцом командюжа. Версты через три-четыре махновцы окончательно отстали.В лесу наконец-то Кутяков и ординарец съехались с Фрунзе. Заметив на гимнастёрке командующего кровь, Кутяков воскликнул:— Михаил Васильевич, вы ранены?— Да, — поморщился Фрунзе. — Батька угостил. Если б Рыжко не плясал, не промахнулся бы сволочь. Атак зацепил только...— Давайте я перевяжу, — соскочил с коня Кутяков.— Давай, — согласился Фрунзе, сползая с коня на траву. — Рандеву состоялось.— Какое рандеву? — не понял Кутяков.— Как какое? С Махно. Полгода мечтал и вот... сподобился. Опередил он меня. Я ж не слепой, сразу узнал. Надо было за маузер, а я с вопросом. Уж я бы не промахнулся.— Тогда бы они нас уж точно не выпустили.— Пожалуй, ты прав, Ваня, за батькину голову мы бы остались там.— Дороговатый размен.— Это точно, — согласился Фрунзе, сбрасывая ремень с портупеей и задирая сбоку гимнастёрку.Махно действительно устроил в Нехвороще днёвку своей измотанной в боях и походах армии. И, как обычно, в таких случаях в штаб были собраны командиры и члены Реввоенсовета. С докладом на тему: «Так дальше не должно быть» выступил Тарановский.— ...Это что же получается, товарищи, наши повстанцы начинают брать пример с большевиков, совершенно пренебрегая справедливой меной лошадей у крестьян. В первом кадивизионе поменяли коней в отсутствии хозяина. Тот явился, а его коней нет, а какие ему даны взамен, не знает. Крестьяне возмущаются, и, вызывая это возмущение, мы льём воду на мельницу большевиков. Что за мода пошла в вашей кавалерии, товарищ Петренко? Бойцы начали вдруг обзаводиться заводными конями.— А чем же плохо? — удивился Петренко.— Конечно, каждому неплохо иметь заводного коня. Но посчитайте, во что превратится Повстанческая армия, если каждый обзаведётся запасным конём. Во-первых, это будет уже не армия, а цыганский табор. А главное, как на это посмотрят крестьяне, особенно те, которые не имеют лошадей? И потом, вопрос: а откуда он взял этого коня? Купил? На какие шиши? Значит, украл у какого-нибудь землероба. А за это, сами знаете, что у нас полагается.— Но мои хлопцы спешили красных кавалеристов, — пытался оправдаться Петренко. — Законная добыча.— Кстати, о законной добыче, хорошо что напомнил, товарищ Петренко. Всё имущество, добытое в бою, должно сдаваться начальнику снабжения товарищу Серёгину, ибо только он, в силу свой должности, знает, кто в чём нуждается, и может справедливо его разделить. А то один ходит босой, а у другого под облучком в тачанке запасные чоботы. Ну куда это годится?Далее Тарановский поднял вопрос о дисциплине в отдельных отрядах, драках меж повстанцами и наконец о сквернословии:— ...Товарищи командиры, ну что это? По всякому пустяку мат-перемат. А ведь среди нас женщины. Особенно отличаются ваши хлопцы, товарищ Кожин. И знаете почему?— Почему? — насторожился Кожин.— С вас берут пример.— С меня? Да ты что? Да я... разве что в бою вырвется... А чтоб при Галине Андреевне, ни боже мой.— Так вот, постарайтесь и сами отвыкать и своих хлопцев отучать.— Отучи их попробуй.— Вон Куриленко ж отучил.— Вася?— Нуда.— Вась, как ты их отучал?— Проще пареной репы, Фома, — усмехнулся Куриленко. — Как кто выругался, плёткой его по хребтине.Командиры засмеялись, Махно сказал весело:— Фоме себя же и придётся плёткой охаживать. Этак он же без шкуры останется.И хотя смеялись над этим предложением, но в резолюцию собрания внесли: драки и мат категорически изжить среди повстанцев. Лошадей у крестьян менять только в присутствии хозяина, не обижая и не обманывая его, более того, за свежую и крепкую лошадь приплачивать: «Мы не Красная Армия!». Заводных коней иметь на эскадрон не более пятнадцати. Обоз сократить до минимума, раненых в боевых тачанках не возить, а только на специально выделенных для походного лазарета подрессоренных повозках. Никакая группа не может считаться хозяйкой захваченных трофеев. Всякие трофеи распределяются на всю армию, а которые не могут быть увезены, отдаются безвозмездно крестьянам ближайших сел.Решено было создать две кавалерийские группы — первую под командованием Куриленко, вторую под командованием Кожина — и передвигаться им всегда параллельными курсами, дабы успеть прийти на помощь друг другу.Всё это придумал сам батько:— Появление во время боя во фланг врагу свежей кавчасти — это залог успеха и победы.Закрывая совещание, Махно сказал:— Напоминайте повстанцам, товарищи, что сегодня только мы являемся армией разрушения насильственного государства большевиков, только на нас надеется ограбленный, разорённый крестьянин. Другого заступника у него нет.9. ИзгоиКак и опасался Махно, в битву вступал самый страшный и опасный враг — голод. К неурожайному, после 20-го, по всем признакам клонился и 21-й год.Крестьянские волнения практически по всей центральной черноземной России вынудили большевиков пойти на уступки, объявить новую экономическую политику, НЭП, по которой продразвёрстка заменялась продналогом. Объявлялась амнистия всем, кто добровольно сложит оружие и прекратит борьбу с законной властью. Листовки, сбрасываемые с аэропланов с этими призывами, конечно, разлагали повстанчество.Махно понимал, что и НЭП, и амнистия — очередная уловка большевиков, что эти обещания будут нарушены, и говорил с горечью:— Не страшно, что большевики снова лгут, страшно, что им хотят верить. Народ устал сопротивляться, а голод закрепит безраздельную власть большевиков, и начнётся разгул насилия, какого свет не видел. Опомнится народ, но будет поздно. Большевистская удавка уже затянется на его шее.— Что же делать? — спрашивал Белаш.— Надо уходить на запад, Виктор. Я ещё зимой говорил вам, что здесь мы теряем наших главных союзников — крестьян, особенно в связи с этим большевистским враньём.— А я думаю, можно пойти ещё на союз с большевиками.— Ты что? Всерьёз? Мало они растаптывали наши договорённости.— Ты послушай, не кипятись, Нестор. Забыл, как они ухватились за нас, когда потребовалось добить Врангеля? Они же всё время долдонят о мировой революции, вон даже Григорьева в своё время хотели отправить в помощь венгерским повстанцам. В Турции народ сейчас восстал против колонизаторов, — вот и предложить большевикам: пустите нас туда на помощь Кемалю. Мы будем драться там от имени Советской России.— Ты думаешь, Москва пойдёт на это?— А куда ей деться? Они со своей миллионной армией полгода ничего не могут с нами сделать. Я думаю, Ленин будет рад сбагрить нас за рубеж, да ещё с такой высокой миссией — интернациональная помощь мировой революции.— Не знаю, не знаю. Не верю я ни Ленину, ни его камарилье. Но коль приспело время нам определиться, давай соберём общий митинг и там решим голосованием.— Глазунов со своей группой просит отпустить его в Сибирь.— Сколько у него бойцов?— На сегодня 400.— Надо отпустить. Не отпустим, сам уйдёт.— Может, на митинге обсудим?— Не надо. Пусть сибиряки уходят, они там дома ещё пригодятся. Хорошо Глазунов бил Колчака, даже орден получил, Врангеля выгонял, теперь узнал, чего стоят большевики. Надо поблагодарить их перед уходом. Они хорошо себя показали, надёжный народ.— Самое интересное, что он родом с Мелитопольщины, а вот считает себя сибиряком.— Ну понятно, долго жил там, партизанил и у нас сибиряков к себе подгребал.Митинг повстанцев проходил в селе Исаевка Таганрогского округа. Трибуну заменяла батькина тачанка.— Давай, Виктор, начинай ты, — предложил Махно.— А почему не ты?— У тебя красивее идея, привлекательнее, что ли. А я пока попишу, — Нестор показал записную книжку.— Что, хочешь по бумажке выступать?— Там видно будет.— Товарищи, — начал Белаш, встав на тачанку. — В штабарме создалось два мнения в отношении того, что нам делать дальше. Народ устал от войны, Красная Армия неизмеримо сильнее нас, и рано или поздно она нас раздавит, поэтому часть штабарма предлагает заключить с Советской властью соглашение, по которому...— Опять двадцать пять, — крикнул кто-то с возмущением и толпа зашумела:— Мало они нас надували!— Нет им веры!— Горбатого могила исправит.— Товарищи, товарищи, — призвал Белаш, — я же не закончил мысль. Дайте досказать. Мы заключаем с большевиками соглашение, что оставляем им поле боя, а сами идём в Турцию, на поддержку революции против колонизаторов, которой руководит товарищ Кемаль. Мы сражаемся там за мировую революцию, о которой сейчас мечтают большевики.Красочно описывая и расхваливая эту идею, Белаш косился на сидевшего рядом Махно, склонившегося с карандашом над записной книжкой и согласно кивавшего головой. Принимая эти кивки за согласие с его выступлением, Белаш думал: « Глядишь, и он согласится идти в Турцию. Это было бы здорово».Постепенно начальник штаба увлёк своей идеей многих повстанцев:— ...Оттуда мы вернёмся уже не бандитами, как нас сегодня обзывают большевики, а победителями-интернационалистами, помогшими сбросить трудовому народу Турции ярмо колониализма, свершить социальную революцию в соседней стране.О второй идее, родившейся в штабарме, Белаш и словом не обмолвился.— А теперь слово имеет батько Махно, — сказал он, полагая, что Нестор сейчас зачитает свои тезисы, только что набросанные им в записную книжку.Но Махно, сунув её в карман, встал, медленно обвёл затихающих слушателей внимательным взглядом.— Друзья, мои боевые товарищи, — начал он проникновенно в полной тишине. — Мы честно служили делу социальной революции, делу трудового народа. Сотни, тысячи лучших сынов Украины отдали за него свои жизни. В этом году мы потеряли многих товарищей, моих близких друзей, Алёшу Марченко, Гришу Василевского, Гаврилу Трояна. В подвале Александровского Чека был расстрелян Трофим Вдовиченко, в июне в кавалерийской атаке пал мой близкий друг Феодосий Щусь, с которым мы начинали нашу борьбу. С неделю назад, спасая штарм от пленения, погибли Вася Куриленко и его группа, комполка пулемётчиков Фома Кожин. Мне тяжело говорить о них — были, они остаются в наших сердцах. Поэтому я не могу ни при каких условиях идти на соглашение с большевиками, я не могу изменить памяти моих погибших друзей и товарищей. — Махно умолк.Молчали и повстанцы, понимая состояние батьки. После минутного молчания, как бы в память о погибших, Нестор вновь заговорил:— Как вы поняли, я не разделяю радужные надежды Белаша. Я уже давно предлагал штабу увести армию на запад, в Галицию, где мы могли бы помочь трудовому народу защититься от большевистской опасности, не дать распространиться дальше этой заразе. Мы пытались строить общество на ненасильственных анархических принципах, но большевики не дали нам этого сделать. Борьбу идей они превратили в борьбу людей, залив многострадальную страну морем крови. Они лишают труженика иллюзий лучшей жизни, они создают полицейское государство, нищее и несправедливое, где будут исключены радость труда, самодеятельности и творчества. Власть большевиков выпестует поколение демагогов и диктаторов, приведёт к полному отрыву правителей от народа, и это явится началом конца их тирании. Мы расстаёмся с чувством выполненного революционного долга. Да здравствует сплочённость и солидарность трудящихся. Спасибо вам за всё.Нестор, поклонившись народу, сошёл с тачанки. По знаку Белаша трубачи заиграли построение. При разделении отряда на группы у Белаша оказалось чуть ли не в два раза больше повстанцев, чем у Махно.— Ты не в обиде? — спросил он Нестора.— За что?— Ну, что я увожу больше бойцов.— Что ты, Виктор. Они поверили в этот путь, дай бог им пройти его. Не могу же я звать их за собой силой.— А ты так и не веришь в этот наш путь?— Нет, Витя.— А что же кивал во время моего выступления?— Неужели кивал?— Да. Сам пишешь и так вот киваешь.— А-а, — усмехнулся Нестор. — Это я под рифму кивал, извини, не под тебя. Хорошо, что напомнил.Махно достал записную книжку, развернув её, вырвал исписанный лист, подал Белашу:— Возьми на память, Витя, прочтёшь после. А сейчас давай прощаться.Они обнялись, расцеловались. Белашу показалось, что в глазах батьки сверкнули слёзы. Трогательным было и расставание рядовых повстанцев, кто-то даже, не стесняясь товарищей, плакал. Уже когда разъехались, Белаш, сидя в тачанке, вспомнил о записке Нестора, достал её, прочёл:Я в бой бросался с головой,Пощады не прося у смерти,И не виновен, что живойОстался в этой круговерти.Мы проливали кровь и пот,С народом откровенны были.Нас победили. Только вотИдею нашу не убили.Пускай схоронят нас сейчас.Но наша Суть не канет в Лету,Она воспрянет в нужный часИ победит. Я верю в это!— Эх, Нестор, Нестор, — вздохнул Белаш. — Когда же востребуется наша суть? Знать бы.С Махно вызвалась идти меньшая часть отряда в 400 сабель. Понимая, что с такой силой ему не пробиться даже на Правобережье, Нестор отправился на Дон в надежде объединиться с отрядами Пархоменко и Фомина. Но тщетно. Фомин распустил свой отряд по обещанию амнистии. Пархоменко рейдировал где-то в Воронежской губернии.Дорога группы Махно на Запад проходила, в сущности, в обстановке беспрерывных боёв и почти безостановочной гонки. Если бы к батьке по пути не приставали осколки других повстанческих отрядов, то вряд ли ему удалось бы добраться до Днестра.Август 1921 года стал, пожалуй, самым трагичным для Нестора, он нёс большие потери, лишался самых дорогих людей. Ещё пробиваясь через Херсонщину, наводнённую красными, повстанцы потеряли Дерменжи, Петренко, Клейна. Начальник штаба Тарановский, попавший в руки разъярённых комбедовцев, был заживо сожжён на костре. Там же, на Херсонщине, погибла и подруга Галины, Феня Гоенко. Тревожной ночью, обливаясь потом и слезами, Зиньковский рыл ей в степи могилу. Они любили друг друга. Но слишком коротка была эта любовь.Махновская группа была столь мала по сравнению с массами красных дивизий и корпусов, терзавших её, что за время этого рейда красные несколько раз сообщали о гибели Махно, находились даже свидетели его смерти. Видимо, усыплённая сообщением об очередной смерти «бандита Махно» первая кавбригада 7-й дивизии (600 сабель) благоденствовала на хуторе Приют, когда на неё налетел батька с 50 бойцами и одним ручным пулемётом, захватил 25 пулемётных тачанок с боезапасом и был таков.— Шо ж творится? — возмущался комбриг. — Казалы шо его вже нема, а вин во, як с того свиту.— Заговорённый, — скрёб затылок комиссар.Батько, лично участвовавший во всех стычках и рубках, получил за рейд шесть ранений, самое тяжёлое — когда пуля угодила ему в нижнюю часть затылка и вышла через щёку.— Горе ты моё, — вздыхала Галина, перебинтовывая в который уже раз неугомонного мужа. Несколько часов после этой раны Нестор отплёвывался кровью, с трудом двигал челюстями, однако уже через день смог говорить нормально.27 августа подошли к Днестру, но о Галиции разговор уже не заводился. Повстанцы толковали Зиньковскому:— Надо увозить батьку за рубеж. Там вылечить. Где ж ему сейчас воевать, изрешетили всего.Несмотря на незаживающую рану, Махно выступил с речью, в которой подчеркнул, что борьба с большевизмом не кончилась, что она будет продолжена, как только народ поймёт, что большевики его снова обманули.— Я вернусь, вернусь обязательно, друзья мои, — были его последние слова в прощальной речи.Разделились на две группы. Одна должна была сопровождать батьку за рубеж, другая завязать под Каменкой бой, чтобы отвлечь внимание красных от переправы. Зиньковскому было поручено найти место переправы. Он во главе двадцати повстанцев поехал вдоль реки и тут увидел ехавших навстречу пограничников.— Эй, товарищи, — закричал им Зиньковский. — Это вы нас вызывали на помощь? Где махновцы? Пора кончать с ними.Съехались, молча окружили и тут же разоружили пограничников без единого выстрела.— Спокойно, товарищи, — сказал им Зиньковский. — Вреда вам не будет, если не станете нам мешать.Зиньковский не решился сразу отправлять батьку: «Кто его знает, как примут нас румыны. И примут ли?» Поэтому послал Серёгина с наказом:— Григорий Иванович, если примут нормально, махните нам белым платком.На той стороне беглецов уже поджидали румынские пограничники, группу приняли и разрешили просемафорить остальным.У самой воды, рассаживая повстанцев в лодке, Зиньковский остановил жену батьки:— Г алина, там нас будут обыскивать и наверняка отберут всё ценное. А у нас в отряде всего ценного вот мой перстень с камнем, возьмите его, может вас, как женщину, обыскивать не будут. Продадите в Румынии, хоть на первое время будет на что жить.Скрипели уключины, струилась, журча за бортом, быстрая вода. Нестор сидел лицом к оставляемому берегу Родины и даже в мыслях не допускал, что больше его не увидит. Наоборот, шептал упрямо:— Я вернусь, обязательно вернусь. Борьба не кончена.Через день на берег в сопровождении большой охраны приехал Фрунзе. Задумчиво смотрел на текущую воду, на ту сторону, принявшую бандита. Надо бы радоваться — свалилась с плеч такая забота, но не радостно было Михаилу Васильевичу: «Так и не выполнил приказ вождя».С ближайшей почты в Москву была отправлена срочная телеграмма: «Факт перехода в Бессарабию махновской банды установлен мною лично при посещении пограничного пункта. Фрунзе».ЭПИЛОГHe желал бы быть пророком, но сердце у менясжимается предчувствием, что мы только ещёу порога таких бедствий, перед которыми померкнетвсё то, что мы испытываем теперь.В.Г. Короленко, из письмак ЛуначарскомуНо живой Махно, даже за границей, никак не устраивал большевиков ни в Москве, ни в Харькове. Румынскому правительству была отправлена нота, подписанная наркомом Иностранных дел РСФСР Чичериным и предсовнаркомом УССР Раковским с требованием выдать Махно «как обыкновенного уголовного преступника... вместе с его соучастниками».Румыны ответили сразу же: «Для требования выдачи Вашей стороне Махно необходимо действовать в согласии с нормами международного права, то есть послать приказ об аресте, исходящий от судебного учреждения, со ссылкой на статьи Уголовного кодекса РСФСР и УССР, применяемые к преступникам. Необходимо указать приметы преступников. Так как в Румынии не существует смертной казни, Вам необходимо принять на себя формальное обязательство не применять смертную казнь к выданным. Когда эти условия будут выполнены, Румынское правительство рассмотрит дело о бандите Махно и его сообщниках: надлежит ли дать ход требованию о выдаче».— Нет, вы посмотрите, — возмущался Раковский ответом румын. — Им приметы подавай, да ещё не смей казнить. Какая наглость!Была послана ещё нота, в которой большевики уже грозили румынам, связывая выдачу Махно с нормализацией отношений с Румынией. Однако и на этот раз ничего не вышло.Тогда Раковский призвал Манцева — главного чекиста.— Ну что? С румынами кашу не сваришь. Посылай смелого чекиста с единственным заданием — ликвидировать Махно. Сделает дело, получит орден, так ему и скажи.Молодой чекист Медведев, облачённый в форму румынского офицера, был переправлен через Днестр в районе Бендер. По разведданным, в этом городе намечалось совещание руководства тайной полиции-сигуранцы, на котором должен был выступить Махно. Но Махно не приехал — ему пришлось в это время устраивать в больницу заболевшую жену.Раздосадованный чекист, решив, что «с поганой овцы хоть шерсти клок», расстрелял президиум совещания и в поднявшейся суматохе благополучно смылся. Но вместо ордена получил выговор:— Тебя зачем посылали? Далась нам твоя сигуранца. Нам нужна голова батьки.Понимая, что рано или поздно чекисты до него доберутся, Махно в сопровождении 17 своих сторонников в апреле 1932 года пробирается в Польшу, надеясь найти там «убежище и дружескую помощь».В первое время его появлению искренне радовались офицеры Генерального штаба Польши, выпытывавшие у Нестора секреты партизанской войны, структуру Красной Армии, её боевые возможности, характеристику её высших начальников. Махно с удовольствием давал разъяснения по этим вопросам, подтверждая каждый тезис яркими примерами из своей боевой жизни.Именно в это время Украинский ЦИК объявил амнистию всем, кто воевал в Гражданскую войну против Советской власти. Амнистии не подлежали всего семь «закоренелых преступников» — Скоропадский, Петлюра, Тютюник, Врангель, Кутепов, Савинков и Махно.Нестор отпустил Зиньковского:— Ступай, Лева, ты не из закоренелых, авось тебе простится.(И Зиньковский вернулся, устроился в Одессе в органы, работал честно, создал семью, имел детей, был счастлив. Но, увы, прошлое ему не забыли, как и тысячам других амнистированных, в том числе и Белашу. В 1938 году всех расстреляли. Если уж начали «шлёпать» своих, чего ради должны были щадить махновцев?)Теперь Советская Республика досаждала польскому правительству: выдайте нам бандита Махно. Поляки, только что воевавшие с Россией, никак не хотели делать «подарок» вчерашнему врагу, хотя и содержали махновцев в лагере, а батьку с женой и ближайшими людьми упрятали в тюрьму, возможно, сохраняя от чекистов. Именно в тюрьме Нестор и получил сообщение, что стал отцом. Галина родила дочь, названную Еленой.Варшавская прокуратура разнюхала, что Махно шёл подымать восстание в Галиции, ставшей с 1918 года частью Польши. Началось следствие, тянувшееся четыре месяца. В конце ноября 1923 года в Варшаве начался суд, инкриминировавший Махно и его сообщникам связь с советской разведкой и подготовку антиправительственного заговора. Махно с лёгкостью и пафосом отмёл все обвинения:— Я такой же советский разведчик, как пан прокурор — вождь африканских негров. Я никогда не имел никаких злых умыслов против Польши. Наоборот, именно я, со своей Повстанческой армией, задержал на две недели Первую Конную Будённого, таким образом не дав ей возможности вступить в Варшаву. Именно мы отказались идти на польско-советский фронт, чтобы воевать против вас, за что были объявлены вне закона. И вот так польское правосудие решило отблагодарить нас за нашу позицию. Так, извините, чем же вы будете отличаться от большевистского суда?В этом же ключе выступили и защитники Махно.К неудовольствию прокурора Вассерберга суд оправдал подсудимых. Махно был доволен результатами приговора: «Наконец-то судебный орган другого государства очистил моё имя от грязи, обильно вылитой на меня большевиками».Не прошло и месяца после суда, как европейские газеты напечатали заявление батьки, что он готов как и прежде вести войну с Советской властью, уничтожившей все свободы в России.Такое заявление Махно крайне озаботило правительство Польши: «Он может поссорить нас с Россией». Были приняты все меры, чтобы выдворить незваного гостя из страны.Летом 1924 года семья Махно уже в Париже. Мысли о Родине никогда не отпускают Нестора: «...Впереди у меня только одно задание — добраться до родных мест... Я был бы счастлив и, не раздумывая, снова вступил бы в борьбу с притеснителями народа и свободы, — писал он друзьям. — Я по-прежнему люблю свой народ, жажду работы и встречи с ним».Материально семья жила трудно. Галина работала прачкой, Нестор — то маляром, то штукатуром, то сотрудничал в анархистских газетах, статьи его появлялись даже в США. Писал историю махновщины.Ирония судьбы: самым близким его другом в Париже стал белогвардейский офицер Яков Карабань, бескорыстно помогавший семье батьки. И нередко, сидя с Махно за бутылкой вина, говорили о прошлом.— Ах, Яков Филиппович, хорошо, что мы с тобой не встретились на поле боя. Ведь я бы мог убить тебя, право.— Или я тебя, — добродушно улыбался Карабань.— Нет, друг мой, моя сабля и маузер почти не знали промаха.— Значит, хорошо, что мы были на разных фронтах, я с Юденичем, а ты на юге с Деникиным.— Тогда давай выпьем за это.— За что?— За нашу невстречу.Десять лет прожила семья Махно под Парижем, и каждый год Нестор собирался домой: «Меня там ждут. Надо начинать». Но здоровье его становилось хуже и хуже, развивался туберкулёз, подарок Бутырки, ныли многочисленные раны, таяли силы.Голодомор 1933 года, случившийся на Украине, о котором читал Махно в газетах, стал его личной трагедией. Жена нередко заставала его над газетой в слезах:— Что с тобой, Нестор?— Ты представляешь, целые сёла вымирают от голода. И это на Украине, где испокон было всего невпроворот — и хлеба, и фруктов, и мяса. Это большевики мстят народу, хотят извести его. Каково это мне слышать, читать? Ах, где мои силы?!А они неумолимо убывали. Обострился костный туберкулёз, и врачи настаивали на операции, предстояло удалить два заражённых ребра. Его положили в госпиталь, он уже задыхался и не мог обходиться без кислородной подушки. И ранним утром 25 июля 1934 года Махно скончался.Проводить его в последний путь собрались все анархисты, проживавшие на тот момент в Париже: испанские, немецкие, итальянские, французские и русские. Были речи, от русских выступал Волин, осветивший роль и значение Махно в русской революции, его непререкаемый авторитет в народе и талант тактика и стратега, проявившийся в Гражданской войне.На кладбище Пер-Лашез в стене Колумбария под № 3934 покоится урна с его прахом, а на металлической доске портрет и надпись: «НЕСТОР МАХНО».А какова судьба других героев этих событий?Провидению было угодно воздать должное большинству из них, столь упорно и изобретательно пытавшихся уничтожить, убить, вычеркнуть из жизни, из народной памяти имя самого честного русского революционера, ни разу на предавшего своей идеи и оставшегося верным ей до конца.Главный его ненавистник Лев Троцкий — непререкаемый вождь и демон революции в беспощадной драке на большевистском Олимпе проиграл. Был выслан из страны, заочно приговорён к смерти, бежал в Мексику. Там в 1940 году был у.бит.Легендарный Михаил Фрунзе по настоянию Сталина лёг на операцию по поводу язвы желудка и скончался на операционном столе под ножом врача-чекиста.А его правая рука Иван Кутяков, бывший чапаевец, стал впоследствии заместителем командующего округом, был вызван в Москву, и когда на одной из станций его пришли арестовывать чекисты, вышвырнул их из вагона и выставил из окна пулемёт: «Ну-как попробуйте». Он потребовал через начальника станции связать его с наркомом Ворошиловым, своим непосредственным начальником. Объяснил ему ситуацию: «В чём дело, Клим?» — «А ну их к чёрту, Ваня. Сдавайся, приедешь, разберёмся». Сдался, приехал, «разобрались» в подвале на Лубянке, расстреляли.Лев Борисович Каменев (Розенфельд), председатель ВЦИК, дожил до 1936 года, занимая самые высокие посты в большевистском руководстве. Кончил жизнь в лубянском подвале под жеребячий гогот своих вчерашних подчинённых.Владимир Александрович Антонов-Овсеенко, командующий группой войск на Украине. В канун своей гибели занимал пост наркома юстиции РСФСР. В 1939 году расстрелян как враг народа.Христиан Раковский — председатель Совнаркома Украины в Гражданскую, член Политбюро ЦК КП(б)У, Георгий Леонидович Пятаков — секретарь ЦК. Оба угодили в лапы НКВД за то, что вздумали сомневаться в верности курса большевиков.Поглотила Лубянка и всех непосредственных начальников батьки Махно. Богатыря и красавца начдива Дыбенко чекисты замучили в 1938 году.Сокольников, тот самый член Реввоенсовета Южного фронта, который первым предлагал «ликвидировать» Махно, был в 1939 году сам ликвидирован чекистами.Командарму-2 Скачко «посчастливилось» пережить товарищей и умереть своей смертью в 1941 году в Каргопольском концлагере от голода и истощения.Не тогда ли и не о них ли родилась чёткая, жестокая и издевательская пословица: «За что боролись, на то и напоролись».Провидцем оказался Нестор Иванович, предсказавший всё это ещё в 1921-м году.</blockquote>

Проверка