JavaScript отключён. Чтобы полноценно использовать наш сайт, включите JavaScript в своём браузере.

Ответить в теме

Сообщение: <blockquote data-quote="Маруся" data-source="post: 387851" data-attributes="member: 1">— Значит, прицел на Волноваху?— А куда ж ещё? Бронепоезд не заяц, его пулемётами не порежешь. Если подойдём с двух сторон от Розовки и Мариуполя, никуда Волноваха не денется. Возьмём Волноваху, сам займусь Екатеринославом.По прибытии в Бердянск сразу собрали митинг, на котором Махно призывал население самим избрать Совет рабочих, крестьянских и повстанческих депутатов, который занимался бы налаживанием экономики города, жизни людей, но «чтоб не совал нос в политику».— А какие газеты можно выпускать? — крикнули из толпы.— Любые, — не задумываясь, ответил Махно. — Анархистские, эсеровские, меньшевистские, большевистские.— Вот большевистские зря, батька, разрешаешь, — молвил Чубенко. — Они наших везде разгоняют.— Именно поэтому мы — анархисты не должны походить на большевиков. Пусть все партии открыто высказывают свои мнения и позиции, а народ не дурак, сам разберётся, на чьей стороне правда. Кстати, тюрьму освободили?— Сразу же, как только взяли город, Вдовиченко приказал выпустить всех.— Правильно. А теперь ты должен взорвать её, Алёша. Но только так, чтоб как можно меньше повредить кирпичи. И сразу объявить, чтоб эти кирпичи рабочие разбирали для своих нужд без всякого ограничения. Сможешь?— Ничего мудрёного, завтра же и рванём.— А где Уралов?— Вон, у тебя за спиной.Махно обернулся:— Это тебя, Вдовиченко, назначил начальником гарнизона?— Да.— Я за... И вот что должен тебе сказать, Михаил, в войну всё может случиться, сегодня город наш, завтра — их. Поэтому немедленно распорядись раздавать хлеб рабочим. Немедленно. Кстати, загрузи и со мной несколько машин, чтоб мы в пути могли раздавать его крестьянам. Три легковых автомобиля я заберу для себя и охраны, а с десяток грузовых загрузи пшеницей. Да прикажи залить полные баки бензина. Мы отсюда двинем на Мариуполь. Сколько отсюда до него вдоль берега?— Под девяносто.— Ну за три часа добежим.В гостиницу к батьке пожаловала делегация железнодорожников. Возглавлявший её рабочий в промасленной тужурке заговорил:— Нестор Иванович, вот мы знаем, что ты справедливый человек, сам рассуди, что нам делать, как нам жить? Токо не серчай. Вот были красные, катались по железным дорогам, ничего не платили, пришли белые и тоже ничего, теперь твои ездят и тоже бесплатно. А ведь у нас семьи, детей кормить нечем.— Уралов, — обернулся Махно к начальнику гарнизона. — Изволь всем железнодорожникам, от начальника станции до стрелочника и путевого обходчика, отпустить хлеб по едокам. Слышишь? Не по должности, по едокам.— По скольку?— Ну это-то, может, без командарма решишь. Пусть изберут комиссию, она всё просчитает. А в остальном, товарищи железнодорожники, Вы, конечно, правы. Надо открывать кассы на станциях, продавать билеты.— Кто их будет брать?— Заставим всех.Рабочие переглядывались, вздыхали, мялись.— Ну что ещё?— Нестор Иванович, вы б написали какую бумагу, дескать, берите билеты. А то кто ж нас слухать станет? Чуть что — наган под нос суют: вот тебе мой билет.— Хорошо. Я напишу распоряжение, опубликуем его в газете, пусть попробует кто не выполнить. Но военные грузы, извините, товарищи, придётся всё же возить бесплатно и, главное, вне очереди.— Это мы понимаем, — вздыхали делегаты.— Ну а вообще-то у моей армии основной вид транспорта — тачанки и кони, — усмехнулся Махно.Среди ночи Нестора разбудил телефон, трубку поднял Троян:— Кто там, Гавря? — спросил Нестор.— Да Зиньковский из Мелитополя.— Хорошо, — спустил Нестор ноги на пол. — Я подойду. Лева зря звонить не будет.Прошлёпал к аппарату, взял трубку.— Прости, Нестор Иванович, что разбудил. Куда ни позвоню, отвечают: то на митинге, то в порту. Думаю, в гостиницу же должен явиться.— Ты давай о деле, Лева.— Значит, так, тебе надо срочно к нам быть. Тут, понимаешь, нехорошее дело образуется.— А ты ж контрразведка, не можешь сам разобраться?— Э-э нет, это не мой статус. Слишком большие головы замешаны, тут тебе, как главкому, надо разбираться.— Ладно. Завтра с утра выеду.— Когда ждать-то?— Ну тут 130 вёрст, думаю на автомобилях часа в 4 управимся. Хотя нет, Лева. В сёлах будем останавливаться, митинги проводить, раздачу хлеба. Так что раньше вечера не жди.— Ну чего он? — спросил Троян.— Зовёт срочно. Так что вместо Мариуполя с утра зафитилим в Мелитополь.В Мелитополь действительно прибыли уже в темноте, и Махно велел ехать в контрразведку.— Ну что у тебя стряслось, Лева?— Дезертировал начальник штаба 26-й бригады Богданов.— Где он?— Сейчас у меня под арестом.— Долго был в отлучке?— Две недели.— А где ж был?— Говорит, по личным делам и никого, мол, это не касается.— Ну а ты как думаешь?— Что я могу думать, Нестор? Прямых улик нет, но он мог быть и у Деникина, ведь он из бывших белогвардейцев. Правда, потом служил в Красной Армии. Но это дела не меняет.— Очень даже меняет, Лева. Очень. Сперва изменил белым, потом красным, настал черёд нам изменить. Так, что ли?— Возможно, — пожал плечами Зиньковский.— И из-за этого ты звал меня?— Нет. У Володина с комкором-4 конфликт. Вот его заявление или донос, считай как хочешь. Читай.Махно взял лист бумаги, склонился под лампой.— Так... Так... Ого! Павловский уже и диктатор, сочувствует эсерам... Ну и что? Не нравится мне тон этого письма, Лева.— А мне, думаешь, нравится?— Почему это он решил тебе написать? А?— Он переоценил мои полномочия, думал, я комкора сразу возьму под арест, а на освободившийся пост выдвинут его, Володина.— Думаешь, из корыстных побуждений?— Убеждён.— И что, думаешь, надо сделать по этому доносу-заявлению?— Это уж твоя епархия. Один комбриг, другой комкор, разбирайся. Моё дело шпионы, да вот ещё дезертиры.— Хорошо, я поговорю с Володиным. А Богданова будем судить, если мы ему попустим, что сразу скажут бойцы: им, мол, можно, а нам... Решение суда опубликуем в нашей газете, уверен, в массе рядовые одобрят приговор.— Ты так говоришь, словно решение уже готово и известен приговор.— Не строй из себя девочку, Лева. Тебе тоже известно, что бывает за дезертирство в войну. Но мы не Чека, всё должно быть открыто и законно.— Будешь собирать Реввоенсовет?— Много чести, довольно штабарма.К заседанию штабарма за Богдановым выяснились ещё нарушения — в Никополе облагал богатых контрибуцией в личную пользу. Это явилось отягчающим обстоятельством, и ни одного голоса не прозвучало в защиту бывшего начальника штаба бригады. Единогласно приняли решение — расстрелять. Копия приговора поступила начальнику контрразведки, и он лично привёл его в исполнение. На следующий день в газете «Путь к свободе» было напечатано сообщение об этом. Оно было обсуждено в полках и подразделениях, одобрено, а главное — заклеймлено дезертирство, как самое тяжкое военное преступление.Перед отъездом в Александровск Махно вызвал Володина, спросил:— Почему не отправили бронепоезд в Розовку?— Товарищ Махно, усилился нажим белых из Крыма, и я подумал...— Товарищ Володин. На первый раз объявляю вам выговор. Я со штабом думаю за Повстанческую армию, Павловский — за корпус, а вы — за бригаду. Или вам это не по силам?— Нет, что вы. Я этого не говорю.— А что касается так называемого диктаторства Павловского, как вы утверждаете в доносе, то должен вам заметить, что без диктаторства в бою победы не будет. Да, дорогой. Советы годны в гражданской жизни, но не в военной. И только. Будьте здоровы.2. Под честное словоАрмия батьки Махно постоянно терзала тылы белых. Деникин взялся за неё всерьёз, бросая на этот внутренний фронт свои боеспособные части и тем самым ослабляя фронт внешний. Этим незамедлительно воспользовалась Красная Армия и начала наконец наступать. Член Реввоенсовета Южного фронта Серго Орджоникидзе радостно писал Ленину: «...Деникин сломал себе шею на украинском мужике», не предполагая, что скоро так же затрещат и шеи большевиков.Все идущие на фронт под Тулу части Деникин направил на участок Мариуполь—Волноваха, снял с Воронежского направления 2-ю Терскую дивизию и бросил к Волновахе, чуть позже добавив сюда же 1-ю Туземную шкуровскую дивизию. С Кавказа на этот внутренний фронт спешили казачьи пластунские полки. На помощь осаждённому Екатеринославу шёл 3-й Крымский корпус под командованием генерала Слащёва.Конные бригады, отряды особого назначения, отряды местного ополчения, 3 бронепоезда, полевые батареи всё это Деникин бросил против «бандита Махно», имени которого он давно не желал слышать.С 20 октября сильные кавалерийские группы белых принудили повстанцев отходить к Днепру. В этот же день Красная Армия уже выбила белых из Орла. А на юге шли кровопролитнейшие бои между повстанцами и белыми, и даже отходя, махновцы умудрились занять Синельниково. Зато оставили Мариуполь, Бердянск, а в начале ноября и Гуляйполе.Нависла угроза и над Александровском. Уже шла эвакуация больных и раненых в сторону Екатеринослава. Но его ещё надо было взять. Командиру 13-го полка Лашкевичу пришёл приказ батьки: «Немедленно берите Екатеринослав, кровь из носу!»В городе находилась 4-я сводная дивизия и была сформирована и хорошо вооружена группа из сынков местной буржуазии. Так что одним полком атаковать в лоб — ничего не получится, только людей потеряешь. Тут была нужна хитрость, и Дашкевич придумал.28 октября в Екатеринослав на базар потянулись мужицкие возы, груженные сельхозпродукцией, особенно уродившейся в этот год капустой. На рынке оживление, подешевела капуста. Толкутся горожане, безоружные солдаты, бабы — все спешат заготовить капусту на засол. Но вот кто-то свистнул, и тут же появились из-под капусты винтовки, пулемёты. Народ врассыпную. Трещат выстрелы. В городе паника, защитники застигнуты врасплох. Где-то успели соорганизоваться, но выйти из казармы невозможно, пулемёт бьёт по окнам и дверям. Сдаются в плен пачками, но это не спасает от смерти. Обезоруженных, разутых как скот гонят к Днепру, топят, экономя патроны. Дашкевич связывается с Александровском, где только что открылся очередной съезд повстанцев, и требует для доклада батьку Махно.— Нестор Иванович, Екатеринослав взят, — кричит в трубку.— Сколько пленных?— Ноль.— Куда ж ты их дел?— Они в Днепре.— Ну что ж, — помедлил Нестор, — победителей не судят. Готовь лазареты, укрепляй оборону. Слащёв на подходе.— Так мне надо ещё хотя бы бригаду.— Вышлю. Держись.За три дня до съезда Махно вызвал Чубенко:— Алёша, взорви, к чёртовой матери, тюрьму — этот символ царизма и рабства. Сделай подарок нашему 4-му съезду.Но этот «подарок» не понравился начальнику контрразведки Зиньковскому:— Нестор Иванович, а куда и я буду запирать своих клиентов?— Отправляй к Духонину [10], — мрачно отшутился Махно.— Но пока следствие то-сё, где мне их содержать?— Лева, не морочь мне голову пустяками.— Ничего себе пустяки, всех буржуев собрал по твоему приказу. А куда их теперь прикажешь?— Тебе что? Подвалов мало?Съезд, вопреки отчаянной обстановке, собрался, как и планировалось, 28 октября в театре. На него прибыло около 300 делегатов от частей, сел и предприятий. И главное, на нём были представлены все партии, что обусловило бурное течение прений.— Товарищи, — вещал с трибуны меньшевик, — весь наш горький опыт от февраля 17-го года показал, что рабочие не могут управлять производством, не умеют, а крестьяне без помещиков не могут распорядиться землёй по-хозяйски. Поля зарастают бурьяном, фабрики и заводы стоят. Мы катимся в пропасть хаоса. Надо вернуть капиталиста к управлению производством. Наученный горьким опытом революции, он станет заботиться о рабочем человеке. Мы предлагаем включить в резолюцию съезда нашу поддержку идеи созыва Учредительного собрания, только оно может выработать пути дальнейшего движения общества к благополучию и мирной жизни без войн и насилий.Меньшевика с идеей созыва Учредительного собрания поддержал народник-эсер Мухин. Махно, внимательно прислушивавшийся к прениям, наконец не выдержал, взял слово:— Товарищи делегаты, это к чему нас призывают меньшевики? Может быть, соберёмся всем съездом, выйдем из города, преподнесём Деникину хлеб-соль, падём на колени: «Прости нас, ваше превосходительство, нас бес попутал. Давай нам снова царя». Утверждение, что-де крестьянин не умеет распорядиться землёй — бред сивой кобылы. Хочется спросить господ меньшевиков: «А вы ему её давали хоть раз?» Нет... Ни Центральная Рада, ни Скоропадский, ни Петлюра о передаче земли крестьянам и слышать не хотели. Большевики только поманили обещанием земли, а придя к власти, тут же забыли об этом обещании, стали огосударствлять землю, вместо помещика сажать на шею крестьянину свою партию. Протесты крестьян против такого грабежа жестоко подавлялись и подавляются. Товарищ меньшевик в одном прав, что земля зарастает бурьяном. А отчего? Не оттого, что крестьянин вдруг разлюбил её, а оттого, что ему пришлось взять в руки оружие вместо плуга. И нынче он поливает родную землю не потом, а своей кровью, отстаивая своё право на владение землёй. Так что меньшевики, эти ублюдки буржуазии, зовут нас к поражению. И только.Ещё не кончились аплодисменты, как вскочил эсер Мартынов-Крылов и заявил с пафосом:— Поскольку нас здесь оскорбляют, мы покидаем съезд.Меньшевики и правые эсеры по одиночке, по двое стали пробираться к выходу. В зале вслед им неслись выкрики и свист. Мухин, заметив в предпоследнем ряду группу большевиков, упрекнул их:— А вы-то чего сидите? Или вас не топтал батько?— Это здоровая критика, товарищ. А то, что вы пораженцы — это ж факт. За то вам и досталось.На съезде выступающие с мест почти единогласно требовали усиления Повстанческой армии (ПА), а делегаты от сел, подпавших уже под белых, с горечью повествовали о зверствах деникинцев над жителями, призывая к отмщению братьев по борьбе. Чуть ли не каждый день принимались резолюции, то по мобилизации в ПА новых бойцов, то по культурной работе, то по пропаганде идей анархизма среди крестьян и даже о грядущей посевной кампании. И всё это в преддверии сдачи Александровская о чём почти в открытую говорилось на всех уровнях.Повстанческая армия несла потери не только на фронте в боях, но и от вспыхнувшей вдруг эпидемии тифа. В боевых приказах часто упоминалось требование изъятия лекарств в аптеках освобождаемых городов и селений. Категорически запрещалось расстреливать медицинских работников, даже белогвардейцев.Нередко повстанцам удавалось своих раненых и больных пристраивать для лечения во вражеские госпитали, выправляя им нужные документы.Здесь были и лекарства и опытные врачи, но и постоянный риск быть разоблачённым, что нередко и случалось. Однако этот приём всё равно широко применялся и в подавляющем большинстве случаев имел благополучное окончание. Вылечившийся в деникинском госпитале повстанец возвращался в родной полк и снова бил белых.Махно не мог всё время присутствовать на съезде, его вызывали то на телеграф, то к телефону. А на третий день позвали в контрразведку. Там его встретил Зиньковский:— Извини, батько, что оторвал тебя. Надо утвердить приговор, вынесенный контрикам.Чтобы избегать бессудных расстрелов в контрразведке, по приказу Нестора был установлен контроль за этой секретной организацией (мы-де не чекисты!), предусматривавший визирование приговоров самим батькой или его женой Галиной Андреевной.И вот перед Нестором список почти из 80 фамилий, подлежащих ликвидации. Он внимательно его прочитывает, спрашивает Зиньковского:— Так в чём проявилась их контрреволюционность, Лева?— Как в чём? — удивляется тот. — Они же все ждут не дождутся Деникина. Ты глянь только, кто они? Один заводчик, вот этот — купец, а вот тебе хозяин всех мельниц Александровска, а этот — банкир.— М-да, — вздыхает Нестор, — люди самые уважаемые.— Вот именно. Все буржуи и кровососы.Зиньковский ждёт, когда же батька-командарм возьмёт наконец ручку и, макнув в чернила, наложит резолюцию: «К исполнению». Но Махно медлит, о чём-то думает, морща лоб.— Итак, товарищ, вся их контрреволюционность состоит в том, что они ждут Деникина? — спрашивает Нестор.— Вот именно.— Никто из них не стрелял в нас, никого не убил, не вредил?— Только этого не хватало. Нет, конечно. Но элемент самый зловредный.— А ну-ка сообрази. Лева, вот мы их ликвидируем, сейчас это раз плюнуть. А придут деникинцы, что будет? Сообразил? Начнут за них мстить, и кому, думаешь? Рабочим, они взыщут эту кровь с трудящихся.— Так ты что? Предлагаешь их отпустить?— Да. Но с условием. Вели-ка привести сюда, ну хотя бы эту первую десятку, вот-вот, до банкира. К слову, этот банкир выплатил в своё время нам контрибуцию в два миллиона. Какая же тут контрреволюция?— Но ты ж сам велел загрести всех.— Велел, велел, не отказываюсь. Давай веди этих.Пока Зиньковский распоряжался о приводе арестованных, пока за ними ходили, Нестор, присев у стола, писал что-то на чистом листе бумаги.Арестованные теснясь стояли у двери, за ними маячили караульные с винтовками. Все арестанты были прилично одеты, хотя и выглядели довольно помятыми и даже жалкими.Махно встал за столом, заговорил негромко:— Граждане капиталисты, я батько Махно...— Вот мы давно хотели спросить... — попытался кто-то перебить Нестора, но он, сверкнув в его сторону недобро глазами, повысив голос, осадил ретивого:— Прошу слушать меня! Так вот, граждане, передо мной лежит приговор трибунала, по которому все вы подлежите расстрелу. Прошу без истерики. Я знаю, вы деловые люди, а поэтому предлагаю вам свободу в обмен на ваше честнее слово, что вы по приходе в город деникинцев не только не станете мстить трудящимся за пережитые страхи, но приложите все силы к тому, чтоб не дать развязать террор белых в городе. Должен сразу предупредить, что мы рано или поздно вернёмся и, сами понимаете, того, кто нарушит это честное слово, мы, естественно, уже не помилуем. Вы согласны на эти условия?— Конечно... Что за вопрос... Да мы всеми силами... — загалдели арестанты, кто-то даже всхлипнул от нежданно свалившегося счастья.— В таком случае, гражданин Приходько, прошу вас к столу. Дайте при всех ваше честное благородное слово и распишитесь в этом вот здесь.Приходько подошёл к столу, в глазах его блестели слёзы.— Я, Иван Приходько, даю честное благородное слово, что буду вся... — голос его пресёкся, из груди вырвалось еле сдерживаемое рыдание. — Простите, господа, — прошептал он, доставая носовой платок.— Ничего, ничего, — успокоил Нестор. — Лева, дай гражданину воды.Зиньковский налил стакан воды, подал в дрожащую руку Приходьке. Тот, поблагодарив, выпил, высморкался в платок, продолжил:— ...даю честное слово, что буду всячески препятствовать развязыванию террора в родном городе.Дрожащей рукой Приходько взял ручку и расписался на листе.— Вы свободны, гражданин Приходько. Поздравляю. Пропустите, — кивнул Махно караульным.— Благодарю вас, благодарю, — лепетал освобождённый, пятясь чуть ли не до самой двери.Так пропустив всех через своеобразную присягу, Махно по уходе последнего освобождённого сказал Зиньковскому:— Вот так, Лева, лично с каждого бери честное слово, роспись и отпускай. Ну, а уж если кто откажется давать, того, естественно, к Духонину. Впрочем, вряд ли такой среди них сыщется. Да и не забудь долить воду в графин, видишь, на этих едва хватило. А мне на съезд пора. Там, брат, против пьянства вопрос обсуждается. Так что, глядишь, запишут нас в трезвенники.— Ох, Нестор Иванович, что-то мне не верится в это их честное слово.— А я верю. По крайней мере, большинство сдержат его. Впрочем, время покажет.Время показало — капиталисты сдержали слово. В единственном городе, а именно в Александровске, деникинцы не свирепствовали, как это было сплошь и рядом в других городах. Зиньковский дивился: «Ну батька, ну выдумщик», но освободил всех как и велено было. Как просто — честное слово — и ты свободен. Где б ещё такое увидеть?3. Смена караулаМахно 9-го вечером призвал к себе Зиньковского:— Хреновые дела, Лева, вчера Слащёв выбил наших из Екатеринослава и есть сведения, что дивизию горцев-чеченцев он уже перебросил на Правобережье. Получается, целит нам в тыл. В штарме решено уходить на Правобережье и попробовать встретить их на пути сюда. У меня есть задумка задержать казаков, идущих к Александровску со стороны Пологов и Волновахи. И её выполнишь ты.— Я? Каким образом?— Немедленно изыщи бочек десять-двадцать спирта. Завези их в Балабино и в Камышеваху. Выгрузи на видном месте и жителям накажи, чтоб не смели трогать.— Я, кажется, догадываюсь, — усмехнулся Зиньковский. — Только где я возьму столько спирта?— На спиртзаводе, конечно. Хоть из-под земли достань. Какой тогда, к чёрту, из тебя контрразведчик, если не можешь спирта достать.— Ну если б бутылку, а то 20 бочек. Есть разница?— Эти бочки на два-три дня задержат казаков. Где ж это видано, чтоб казак проехал мимо горилки, не попробовав. А попробует, плевал он тогда на войну и командиров, загуляет, загудит. И мы будем спокойны за наш арьергард, у нас же обозы, раненые, больные. Не достанешь спирта, худо нам придётся. Впереди чечены, сзади казаки, весьма охочие до чужих обозов. Так что, Лева, рой землю, но чтоб спирт был. И действуй немедленно, потому что 10—11-го мы уходим на Правобережье и двигаем на Екатеринослав.Зиньковский в точности исполнил приказание батьки, и это действительно задержало казачий корпус, дорвавшийся до дармовой выпивки. Казаки ещё «гудели» на подступах к оставленному Александровску, а повстанцы уже приближались к Екатеринославу. Погода была ужасная. Не переставая, лил холодный дождь. Было грязно, слякотно. Кони надрывались, таща телеги.Не доезжая версты полторы до Лоцмано-Каменки, остановились на небольшом хуторе. Махно, собрав штаб, сказал:— Нутром чую, в Каменке кто-то есть. Может, Лашкевич, отступивший из города, но скорее всего беляки. Виктор, надо послать разведку.— Я съезжу, — вызвался Белаш, которому тоже надоела неопределённость.— Хорошо, — согласился Махно. — Возьми конную сотню и с десяток «льюисов», всё может случиться. В драку не ввязывайся, всё равно вас сомнут. Только разузнайте и назад.Белаш во главе конной сотни ночью подъехал к огородам Лоцмано-Каменки. Подозвал двух бойцов.— Спешьтесь, коней оставьте и попробуйте вызвать кого-нибудь из местных жителей. Приведите ко мне.Вскоре посланные привели старика, одетого в какой-то неопределённой формы балахон.— Отец, скажи, пожалуйста, кто у вас стоит на селе?— Чеченцы, сынок.— Не слышал, куда они собираются идти?— Не знаю. Болбочат по-своему, но очень часто Махно поминали. И чую я, боятся они его.— А где они сейчас?— Здесь. Где ж им быть? Подводы, кони в центре села. И у меня стояли, только что ушли на площадь.— Спасибо, отец. Ступай домой, да никому не говори о нас. Мы махновцы.Согласно приказу батьки полагалось ворочаться назад: постояльцы выяснены, но Белаш решил сам увидеть чеченцев, мало ли чего наговорит старик: «Надо точно самому всё увидеть. Может, удастся «языка» взять».Оставив сотню за огородами и взяв с собой 14 человек, трое из которых были с пулемётами «льюис», Белаш неспешно выехал на улицу села. Остановились, прислушались. И стало ясно, что им навстречу движется большая масса конницы. Бежать было поздно, сразу начнётся погоня. Поэтому, дождавшись, пока из темноты появились первые ряды колонны, Белаш громко и властно крикнул:— Стой! Что за часть? Где командир?По колонне раздалась команда: «Остановиться!»— Это первый кавказский полк, — последовал громкий ответ.— Кто дал вам команду к маршу? — продолжал допытываться Белаш, незаметно расстёгивая кобуру маузера и усиленно соображая: что делать?— Командир Туземной дивизии, — отвечал, видимо, кто-то из офицеров. А сзади слышалось нетерпеливое: «Ну чего встали?»И Белаш, не целясь, прямо от бедра, выстрелил из маузера. Кто-то взвыл от боли, раздался крик:— Ты сдурел?! Свои же!Но тут почти одновременно по колонне в упор ударили три пулемёта. Повалились кони, люди, кто уцелел, поворачивал назад. Колонна рассыпалась горохом по селу, покатилась обратно, даже не отстреливаясь, где-то панически кричали: «Махно! Махно!» Имя батьки делало своё дело, враг бежал, забыв об обороне.В два часа ночи, прибыв на хутор, Белаш разбудил Махно и рассказал ему о случившимся.— Молодец, не растерялся, — похвалил Нестор. — А куда они сыпанули?— Скорей, на Сурско-Литовскую.— Ну там не проскочат, там их 13-й полк встретит.— Кавбригаде надо выступать на Каменку, добивать чеченцев, брать трофеи.— Хорошо. Начнёт светать, выступим. Сейчас в тумане всё равно ничего не видно.В 6 утра двинулись на Лоцмано-Каменку, завалы из трупов и телег уже были разобраны. Со стороны Екатеринослава слышалась пушечная стрельба. Результаты ночного пулемётного обстрела колонны оказались ошеломляющими. Уцелевшие чеченцы разбежались, побросав имущество, пушки и телеги. При появлении махновцев многие кинулись к протоке, хватая лодки, другие прятались в камышах.— Брать в плен, — приказал Махно. — Разоружать. Серёгин, принимай трофеи, подсчитывай. Доложишь.Махновцы, рассыпавшись по берегу, командовали камышам:— Кто здесь есть? Выходи!Никто не появлялся, но когда по камышам начали стрелять, оттуда закричали:— Не стреляй! Выходим. Сдаёмся.Переплыть протоку удалось немногим.Чеченцев выгоняли из камышей, из сараев, ловили на огородах и чердаках. Строили на площади. Махно подозвал Голика и Чубенко.— Оставайтесь с Серёгиным, его командой и конным эскадроном. Всех офицеров после допроса расстрелять. Рядовых под зад и — на Кавказ, чтоб сюда более и носа не совали. Если выяснится, кто сюда явился повторно, расстрелять без разговоров.К батьке был призван и Шаровский.— Василий, выкатывай свои пушки и жарь по центру города и вокзалу. Как возьмём мост, кончай. Двигай за нами.Под непрекращающийся грохот пушек город атаковал 2-й Екатеринославский полк, который, захватив мост, расстреливал из пулемётов противника, рвущегося к переправе. Кавбригаду повёл в бой Щусь и одним из первых ворвался в город.Ночной разгром чеченской дивизии, видимо, настолько ослабил оборону, что бой был скоротечен и уже к 7 часам утра махновцы заняли Екатеринослав. Остатки 4-й стрелковой белогвардейской дивизии бежали на Нижнеднепровск.Утром 11 ноября 1919 года Повстанческая армия Махно второй раз торжественно вступала в Екатеринослав. Впереди ехала личная разведка батьки в 50 сабель, затем сам Махно со штабармом и далее кавбригада. Бесконечной вереницей потянулись тачанки и подводы с сидящими на них пехотинцами, среди которых было много женщин: не только сестёр милосердия, но и бойцов — пулемётчиц. На одной из тачанок ехала жена батьки со своей подругой Феней, меж ними стволом вверх торчал «Максим». Рядом с этой тачанкой скакал верхом богатырь Лев Зиньковский и, клонясь в сторону Фени, говорил ей что-то весёлое, и Гоенко смеялась, милостиво кивая кавалеру.Одежда повстанцев была пестра и разнообразна: шубы, поддёвки, жупаны, офицерские шинели, штатские пальто, кожанки, английские кителя с галифе, гусарские куртки. Над эскадронами вились чёрные знамёна и анархистские лозунги.После боевых частей потянулись подводы с больными и ранеными, а за ними телеги с продуктами и армейским имуществом.В тот день на совещании штабарма Серёгин отчитывался по трофеям Дикой дивизии:— Нам досталось в Лоцмано-Каменке 50 пулемётов, 16 пушек, около 5 тысяч карабинов, 4 тысячи лошадей и 140 подвод с имуществом, а также касса с тремя миллионами рублей.— Какие деньги? — спросил Махно.— Деникинские.— Сгодятся. Приказываю, чтоб в обращении ходили все деньги и керенки, и деникинские, и советские, и петлюровские карбованцы.— И наши, — пошутил Чубенко.Махно покосился на шутника, но, видимо, шутку не одобрил, даже не улыбнулся.— Григорий Иванович, бери здесь теперь всё добро на учёт. На носу зима, а у нас тыщи разутьцс, раздетых. Хотя белые грабили население, ломбард не трогали, и буржуи стащили туда всё, вплоть до белья. Всё это буржуйское добро — забрать и оприходовать, раздать бойцам; из каракулевых шуб и манто — шить папахи кавалеристам, а из кожи — сапоги.— Ох, Нестор Иванович, если б знать, сколь мы здесь пробудем, — вздохнул Серёгин.— А при чём это?— Ну как при чём? Заказали в Бердянске 10 тысяч пар сапог и 20 тысяч тёплых фуфаек. И что? Отступили, всё мастерам осталось, а скорее всего белые заберут. А ведь 50 процентов работы оплатил. Да и в Александровске 15 тысяч шинелей коту под хвост, 30 тысяч шапок, 10 тысяч сапог. А ведь всё это из запасов армии. Вот я и спрашиваю; сколько мы здесь пробудем? Смогу я заказывать шитьё?— Григорий Иванович, дорогой, да кинь ты клич по полкам; требуются скорняки и портные. Знаешь, сколько их отыщется? Эти будут шить на одном энтузиазме, но платить им всё равно надо. А в случае отступления уйдут с нами, на ходу будут дошивать.— Хорошая мысль, — воскликнул Серёгин. — Походные мастерские — скорняжная и портная. Как я раньше не догадался?— Дело это нелёгкое, а потому возьмёшь себе в помощники моего брата Саву, хватит ему лазаретными делами заниматься.Теперь начальником над армейскими лазаретами будет товарищ Колодуб, прошу любить и жаловать.Колодуб, интеллигентный мужчина в пенсне, с бородкой а ля Чехов, привстал, вежливо кивнул на две стороны.— Товарищ Колодуб, пожалуйста, мобилизуйте под своё начало врачей, фельдшеров, медсестёр, обещайте хорошее содержание — можно деньгами, можно продуктами, одеждой. Мы для медицины ничего не пожалеем.— А как с лекарствами? — спросил Колодуб.— По этой части обращайтесь в нашу контрразведку, вон товарищ Зиньковский эксанул аптеку в Таганроге под носом у Деникина. Только скажите ему, где есть таковая, он организует.Отпустив с совещания хозяйственников, снабженцев и медицину в лице Коло дуба, Махно предоставил слово Белашу:— Докладывай, Виктор, что вы там с Пузановым наработали.— Мы с начальником оперотдела Петром Пузановым предлагаем штабарму создание из резерва нескольких отрядов для рейдов по тылам белых. Хорошо вооружённые, на конях и тачанках, они станут рейдировать в районе Бердянска, Мариуполя, Гуляйполя, Волновахи, уничтожая живую силу противника, взрывая железные дороги и другие коммуникации. Для начала мы предлагаем отряду Петренко атаковать Нижнеднепровск и попытаться выбить оттуда белых. Пока они там, нам не будет покоя.— Хорошо бы поддержать Петренко бронепоездами, — сказал Махно.— Они у нас есть на линии Кичкас—Никополь—Апостолово, но вся беда в том, что мы практически не имеем угля для паровозов. Надо поручить рабочим отрядам и обозным заготовку дров, и не только для обеспечения движения, но и для городов. Наступают холода, и необходимо обеспечить топливом хотя бы лазареты, пекарни и бани. Следует нацелить командиров рейдирующих отрядов — захватывать у белых не только оружие, но и склады с обмундированием и одеждой. У нас около 30 тысяч повстанцев не имеют тёплой одежды. Мы невольно толкаем бойцов к самоснабжению, а это чревато недовольством граждан.Отряд Петренко был отправлен на Нижнеднепровск и Каменку с задачей взять их и там закрепиться. Вскоре от него явился связной с радостной вестью: «Каменка и Нижнеднепровск наши, устанавливаю Советскую власть. Комбриг Петренко».Прочтя это краткое сообщение, Махно сказал:— Молодец Петро. Я всегда говорил, что на него можно положиться.Но уже через сутки Петренко примчался в Екатеринослав, притащив на хвосте три белогвардейских бронепоезда, которые ворвались прямо на станцию, строча из пулемётов направо и налево.Белаш вызвал Чубенку, приказал:— Бери Бурыму и немедленно взорвите мост.— Ты что, Белаш, — пытался возразить Чубенко. — На той стороне, под Апостоловой, — наши.— Исполняй приказ штаба.Чубенко с Бурымой, прихватив чемодан с динамитом и бикфордовым шнуром, помчались на тачанке к мосту. Но, видимо, в бронепоездах смекнули, что затевают махновцы, и открыли такой сильный огонь до предмостью, что Чубенко и Бурыма зарылись носами в песок, оттолкнув от себя подальше чемодан со взрывчаткой.Бронепоезда, лязгая буферами, промчались почти над их головами, продолжая трещать пулемётами. Наконец, когда мост перестал вздрагивать под колёсами стальных чудищ, Чубенко, приподнявшись и выплюнув изо рта песок, сказал:— Ну, Ефим, благодари Всевышнего. Если б хоть одна пуля угодила в наш чемоданчик, были б мы с тобой уже на небе.— Так, может, теперь и не надо взрывать, раз они ушли, — предположил Бурыма.— Как так не надо? Они ж снова пожалуют.Посовещавшись, решили, что мост действительно взрывать не стоит, надо только разрушить полотно перед ним. Так и сделали, а когда явились в штаб с докладом, там уже были Махно и оконфузившийся Петренко. Батька, услыхав доклад о взрыве моста, напустился на Чубенко:— Как вы посмели? Вы забыли, что под Апостоловом стоят наши эшелоны с имуществом и бронепоезда?— А чего орёшь на нас? — окрысился Чубенко. — Мы приказ исполняли.— Чей приказ?— Штабарма.Махно повернулся к Белашу, сверкая глазами.— Да, это я приказал, — признался Белаш. — Поторопились маненько.— Маненько, маненько, — передразнил Махно. — Вот велю вам всем всыпать по-маненько.Чубенку это отчего-то развеселило, он едва сдерживал смех. Махно заметил это:— Чего смеёшься, дурак?— Так ведь мы ведь тоже мост-то взорвали маненько-маненько, токо рельсы своротили. Там хорошим ремонтникам на час работы.— Утешили, — проворчал батька и кивнул на Петренку: — Этот тоже установил Советскую власть в Каменке на маненько.Все засмеялись, Петренко смущённо развёл руками:— Так с саблей супротив брони рази попрёшь?— Сколько хоть твоя Советская власть там продержалась?— Полдня, — вздохнул под общий хохот штабников Петренко.— Ма-нень-ко-о, — сипел, задыхаясь от смеха, Чубенко.После такого нахального появления бронепоездов на станции Екатеринослав белые начали регулярно обстреливать город из-за реки. Огонь вёлся не прицельный, скорее беспокоящий, и если в первые дни жители прятались, то через неделю вполне привыкли к нему и по «шороху» пролетавших снарядов определяли, куда летит «цацка».Поскольку снарядов было мало, Шаровский редко отвечал на огонь белых, а если отвечал, те сразу откатывались и прекращали огонь. На всякий случай Шаровскому было приказано установить на станции, прямо на перроне, две пушки, чтоб на случай повторного прорыва бронепоездов встретить их хорошим огнём.Был установлен круглосуточный пост и на мосту, у развороченных рельсов, дабы белые не смогли тайком отремонтировать разрыв и снова напасть.С первого же дня вступления махновцев в Екатеринослав было разрешено печатать газеты всех направлений. Помимо анархистской «Путь к свободе», стала выходить правоэсеровская «Народовластие» и большевистская «Звезда». Последняя сразу же стала поносить махновцев и особенно анархистскую идею, что возмущало Нестора:— Если они будут так выпендриваться, велю арестовать редакцию.— Ну и чем ты будешь отличаться от них? — осаживал его Белаш. — Сам на всех углах кричишь: всем свободу слова, и сам же за слово хочешь арестовать.Начальника штаба неожиданно поддержал и Зиньковский:— Арестом ты загонишь большевиков в подполье. Зачем? Пусть проявляются, нам же контрразведчиками легче. Спроси хоть Голика.Голик поддержал коллегу:— Верно, батька, пусть кукуют, а мы послушаем. Наверняка проговорятся. А арестом ты спугнёшь птичек.И Махно вынужден был согласиться, он в таких вопросах всегда старался подчиняться большинству. А чтоб не очень расстраиваться, перестал читать «Звезду»: «Хай брешуть».На первом же митинге после освобождения Екатеринослава Нестор провозгласил его «Вольной Территорией Революции», и с того дня митинговщина, как болезнь, охватила весь город. Митинги и собрания проходили почти каждый день в театрах, клубах, на заводах. Главными ораторами на них в деле защиты анархизма выступали Волин и Долженко, до хрипоты споря с большевиками, эсерами, меньшевиками.Махно с Белашом на четвёртый день приехали на легковом автомобиле к Зимнему театру, где состоялся митинг, очень понравившийся Нестору. Выходя из театра, он горячо говорил Белашу:— Ай молодец Долженко, как здорово он отбрил рабочих. В самом деле, почему свободу им должны завоёвывать крестьяне? А они что же? Сидят и ждут пособий по безработице, точь-в-точь как тогда юзовские шахтёры. Мы им: «Надо трудиться, товарищи». А они: «Дайте нам шахту, а мы готовы трудиться». Так и эти: «Запустите нам заводы, тогда мы и будем работать». Что за иждивенчество? Почему сами не могут соорганизоваться? Просили заводы, получили их и сели на задницу. Не знают, что с ними делать. Вон крестьянину только дай землю, он мигом сообразит, что с ней надо делать. Нет, никак я не могу понять рабочих.— Завод запустить, Нестор, не поле вспахать, — возражал Белаш, садясь в автомобиль вместе с Махно. — Здесь и топливо, и материалы нужны, и рынок по сбыту продукции, и многое другое. Ты ж сам работал на заводе, знаешь. А сейчас что творится? Вон наши эшелоны и бронепоезда не могут без топлива двинуться с места. И белые безнаказанно обстреливают город.В Управлении самоохраны их встретил начальник Балабанов:— О-о, товарищ Махно, я рад, что вы нашли время и для нас.— Скажите, товарищ Балабанов, кого и как вы набираете в самоохрану?— В основном, рабочих местных предприятий.— Слава богу, хоть здесь им есть чем заняться, — заметил Нестор, покосившись на Белаша, словно продолжая с ним спор. — Себя охранять тоже работа.— Принимаем мы в охрану, — продолжал Балабанов, — только по рекомендации профсоюзных организаций.— Вот это правильно, — сказал Махно. — Профсоюзы — это отличное сито. Сам когда-то работал в профсоюзах, знаю их возможности. Как с оружием?— Получили 200 винтовок по распоряжению штабарма. Спасибо вам, товарищ Белаш.— И все знают свои связанности?— А как же? Наблюдать порядок, пресекать любые проявления хулиганства и других безобразий, уже не говоря о борьбе с разбоями и грабежами.— Когда самоохраннику разрешено применять оружие?— При нападении на него.— Т-так, — усмехнулся Махно.— Когда по нему открывают огонь.— Очень интересно. А если открывший огонь сразу убьёт самоохранника или ранит. Что тогда?— Но ведь он же не один. Они у нас по двое, а чаще по трое патрулируют.— Вот это хорошо, что не по одному. И я бы посоветовал всё же опережать грабителя в применении оружия, не давать ему выстрелить первому. С грабителями, мародёрами, насильниками нечего цацкаться.— Хорошо, товарищ Махно, учтём ваши замечания.— А где комендант?— Товарищ Дорош у себя.Прошли к коменданту — главному отвечающему за порядок в городе.— Ну что нового, товарищ Дорош?— Новое то, товарищ Махно, что кое-где всё осталось по-старому.— Не понял вашего каламбура.— А вот проедемте к банку, сразу поймёте.Дорош сел на заднее сиденье автомобиля, потеснив батькиных телохранителей.Остановились напротив банка:— Нестор Иванович, взгляните на часового. Повнимательнее.Махно всмотрелся, воскликнул:— Мать честная. Виктор, ты видишь?— Часовой в погонах?— Это что же получается? Уже четыре дня город наш, а у банка белогвардейский караул.— Батька, позволь я его шлёпну, — сказал сидевший позади Лепетченко.— Погоди, ты не на охоте, — отвечал Нестор, вылезая из автомобиля.— Ну теперь поняли мой каламбур? — спросил Дорош.— Теперь понял. Виктор, айда банк брать.Они направились к банку, часовой скомандовал:— Стой! Пропуск!— Ты что, ослеп? — зарычал Лепетченко. Но часовой поднял винтовку наизготовку, клацнул затвором и повторил:— Пропуск!Лепетченко стал было расстёгивать кобуру, за ним и Троян полез за своим маузером.— А ну остыньте, — остановил их Нестор и сказал часовому: — Вызывай начальника караула, смена пришла.— Начальник караула, на выход, — крикнул часовой, открылась боковая калитка двора, и оттуда появился молодой офицер. Он, видимо, догадывался, что перед ним не те, кого бы ему хотелось видеть, и, бледнея, приложил руку к козырьку:— Начальник караула подпоручик Кривицкий.Нестор тоже взял «под козырёк», которого у папахи не было:— Командарм Повстанческой армии Нестор Махно. Подпоручик Кривицкий, ваши уже четыре дня как бежали из города, почему вы не ушли вместе со всеми?— Я не имею права бросать пост, господин Махно, — ещё более бледнея, ответил Кривицкий.— Похвально, — сказал Махно и, повернувшись к Белашу, заметил: — Вот как надо исполнять приказы. Подпоручик Кривицкий, вы до конца исполнили свой долг. У меня правило, всех белых офицеров расстреливать, но для вас я делаю исключение, из уважения к вашей чести и добросовестности. Сегодня город в руках Повстанческой армии, стало быть, и банк является нашим. Поэтому я, как главнокомандующий, приказываю вам сдать караул.— Слушаюсь, ваш... господин главнокомандующий. Кому прикажете?— Вот ему, — указал Нестор на Трояна. — Гаврила, принимай.4. Быка за рогаЖизнь в городе постепенно налаживалась. Бойцы самообороны исправно несли службу, следуя указаниям главнокомандующего: пристреливать грабителей и мародёров на месте. Арестовывать кого-либо не имело смысла, потому что сажать было некуда. Батько Махно — ненавистник темниц приказал взорвать обе городские тюрьмы — одну старую, другую строящуюся. Подрывная команда Чубенко и Бурымы аккуратно разнесла динамитом символы проклятого царизма. Газета «Путь к свободе» дала объявление, приглашая население разобрать обломки «местной Бастилии» на хозяйственные нужды, и в несколько дней от «проклятого прошлого» не осталось и следа. Эта же газета сообщила, что «Бедное население может приходить в Штаб Повстанческой Армии батьки Махно за материальной помощью — с собою иметь только паспорт, чтобы можно было судить об общественном положении просителя». У штаба чуть свет стала выстраиваться очередь из нуждающихся.На борьбу с бедностью народа батька бросил не только 300 миллионов рублей, обнаруженных в банке, но и обложил контрибуцией людей состоятельных, блюдя справедливость. Для этого торговцы были расписаны на 4 разряда, и если 1-му разряду предлагалось внести 35 тысяч, то 4-му — лишь пять. Промышленники (заводчики и фабриканты) были разбиты на 8 разрядов, где 1-му назначался взнос 25 тысяч рублей, а 8-му — всего 2 тысячи. Всё было распределено, как говорится, по-божески, правда, неисполнение сего приказа № 5, подписанного начальником гарнизона Лашкевичем, милостью не пахло, а грозило расстрелом. На всё про всё давалось три дня; неудивительно, что при штабе образовалась ещё одна очередь — для сдачи контрибуции.— Справедливость превыше всего, — вещал батька, и с этим трудно было не согласиться.В первые дни борьбы за справедливость к батьке пробилась женщина и с плачем пала на колени:— Товарищ Махно, спасите детей.— А ну-ка встаньте, — нахмурился Нестор. — Гаврила, помоги ей, налей воды.Троян помог встать женщине, говоря, что батька не икона, чтоб перед ним на колени падать. Усадил на стул, дал стакан воды.— Говорите, — сказал Махно. — И пожалуйста, без слёз.И женщина начала говорить, не умея избавиться от всхлипов:— Я заведующая детским приютом, у меня сорок детей и мне их нечем кормить.— А деникинцы что? Не помогали?— Им не до нас было.— Вы обращались к властям?— Меня не пустили.— Как же вы содержите приют?— Я, мы побираемся с моими помощниками, кто сколько принесёт.Нестор вскочил, приказал Лепетченке:— Живо ко мне Белаша, Чубенко и Серёгина.Едва Белаш переступил порог, Махно приказал:— Распорядись немедленно выдать детскому приюту миллион.Встретил приказанием и Серёгина:— Немедленно с Чубенкой поезжайте в детский приют, выясните, что им нужно, и завезите круп, муки, масла. Если есть фрукты и сладости, то и это. Там дети, понимаете?— Я понял, Нестор Иванович, детям помереть не дадим.Поздно вечером, воротившись в гостиницу, Нестор, рассказав жене о приюте, попросил:— У меня времени нет, Галочка, съезди в приют. Ты учительница, легко определишь, что детям надо, может, что из одежды у Серёгина найдётся. В общем, помоги там.— Хорошо, — сразу согласилась Галина.Город всё обстреливали потихоньку с того берега, но это уже никого не пугало, перестали даже комментировать, куда летит «цацка». С утра, как обычно, выстраивалась длинная очередь за материальным вспомоществованием и счастливцы, получившие его, тут же бежали на рынок — купить что поесть.Кто-то из штабных привёл к Нестору двух молодых людей и, представив их как высококлассных специалистов-печатников, сказал, что с ними уже беседовал Белаш. Молодые люди были при галстуках, в шляпах, чисто выбритые, в белоснежных рубашках и с портфелями. Махно отметил в уме: «Сразу видно, из благородных».— Товарищ Махно, мы знаем, что вы испытываете некоторые затруднения с финансами, — начал один из благородных, — и мы с коллегой решили помочь вам. Вы, очевидно, знаете, что у крестьян самой любимой валютой являются «керенки». Так ведь?— Пожалуй.— Вот, взгляните, — молодой человек достал из портфеля две керенки «двадцатки» и положил их перед Махно. — Чем они отличаются?Нестор внимательно осмотрел купюры, только что не понюхал их.— Я думаю, ничем, — наконец выдал резюме.— А между прочим, вот эту, что у вас справа, отпечатали мыс коллегой.— Неужели? — удивился Нестор и придвинул купюры ближе. Молодой человек услужливо предложил ему лупу с изящной позолоченной ручкой. Махно и с лупой не нашёл никакой разницы, дал даже своим телохранителям Гавре и Саше посмотреть (у вас глаза молодые!), но и они не увидели различия.— Ты гляди. А? — восхищался Нестор. — Вот так мастерство! И сколько вы можете отпечатать?— Ну при наличии материалов, практически сколько угодно. Сколько закажете, столько и сделаем.— Что для этого требуется?— Вот такая бумага, — молодой человек вытащил из портфеля лист и подал Нестору. — Ну и особая краска, разумеется.Махно потрепал лист, обернулся к Трояну:— Гаврила, пригласи Серёгина, — и пояснил молодым людям: — Это наш начальник снабжения, у него, при желании, и птичье молоко можно найти.Когда пришёл Серёгин, Махно, подав ему лист, спросил:— Григорий Иванович, вы найдёте такую бумагу?— Надо поискать на складах.Но узнав, для чего она требуется, Серёгин испытующе посмотрел на посетителей.— Одна купюра ничего не доказывает. Вы бы могли, скажем, к завтрему отпечатать на тысячу или две таких рублей?— Вот люблю деловых людей, — широко и открыто улыбнулся молодой человек. — Берёт сразу быка за рога. Что нам мелочиться с двумя тысячами, уважаемый Григорий Иванович, отпечатаем двадцать. Боря, — обернулся он к коллеге. — У нас хватит краски на 20 тысяч?— Должно бы.— А бумаги?— Бумага пока есть, думаю, миллионов на 20—30 хватит.— Ну вот, с бумагой у нас полегче. Завтра мы приносим вам ваш заказ, товарищи. Мы рады, что встретили понимание с вашей стороны, товарищ Махно.— А где располагается ваш... ну цех, или как там?— Нестор Иванович, — улыбаясь, развёл руки посетитель. — Вы же понимаете... такое производство и... афишировать свой адрес?— Да, да, конечно, вы правы, — согласился Нестор.После ухода благородных посетителей разговор невольно продолжился о них. Пригласили и Белаша. Он, выслушав всех, спросил:— Что они запросили за услугу?— Пока ничего. Вот, наоборот, оставили образец.Белаш повертел «самодельную» купюру, хмыкнул:— Если это действительно кустарно, то это класс. Но если об этом узнают красные или белые, то подымут вой.— Плевал я и на белых, и на красных, — сказал Махно. — Раз так любятся крестьянам эти «керенки», отчего б не заказать миллиончиков сто-двести, тем более сам Керенский уже давно пребывает в буржуйских эмпиреях.— Для оборота годятся, конечно, и такие, — согласился Белаш. — Но надо заключить какой-то договор.— Сам говоришь, чтоб ни белые ни красные не узнали, а толкуешь о договоре, Виктор. Где логика?— Т or да не знаю, братцы. Пришли какие-то ваньки с ветру, а вы и рты разинули. Договаривайтесь тогда так: привозят тираж, деньги на бочку.— Деньги? — удивился вдруг Махно. — Так они же их сами печатают.— Вот видите, значит, запросят либо золотом, либо другими драгоценностями.— У нас есть, Григорий Иванович? — спросил Махно.— А как же? Мы ж ломбард реквизировали, там этого добра на многие миллионы.— Ну вот, всё и решилось. Заказываем 100 миллионов, а платим побрякушками.— Ты этими побрякушками, Нестор Иванович, не очень-то разбрасывайся, — предупредил Белаш. — Это стойкая валюта, не то что керенки, карбованцы и совзнаки, с которыми за границей разве что в нужник сходить.Порассуждав ещё о заказе, решили оплачивать его только по исполнении — привезут деньги, получат «побрякушки»: «У нас нема дурней».Назавтра молодые люди принесли в портфеле тысячу керенков, что и составляло 20 тысяч новеньких рублей, только из машины. Когда Махно объявил им условия сделки, они согласились без всяких оговорок.— Конечно, конечно. Мы все честные люди, но время такое, что и с отца родного затребуешь расписку.Был призван Серёгин, как главный хранитель ценностей, он подивился столь скорому исполнению первого заказа, с удовольствием полистал купюры.— Только вот что, ребята, — сказал он, — простите, не знаю как вас и звать?— Меня Семён, моего коллегу Борис, — с готовностью отозвался главный специалист.— Вот что, Семён и Борис, нам бы не хотелось, чтоб эта сделка... ну, как вам сказать... получила огласку.— Григорий Иванович, да наши хотенья совпадают как сиамские близнецы. Вы думаете, нам хочется с этим светиться? На нашу машинку найдётся немало охотников.— Так что вы просите за эти напечатанные?— О чём вы говорите? Ничего пока не надо. Отпечатаем весь тираж, тогда за всё и рассчитаетесь.— Семён, ты почему не скажешь о краске, — напомнил вдруг Борис.— А причём тут Григорий Иванович? Краска — это наша забота, да и где он её возьмёт.— Почему? Я бы мог помочь, — сказал Серёгин.— Ну что вы, Григорий Иванович. Эта краска особая, не смывающаяся, редкая. У нас тут есть поставщик-химик, правда, он напуган этими вашими контрибуциями, собственной тени боится. Но мы его попросим, дня через три-четыре изготовит сколько надо, и напечатаем. Кстати, сколько вы заказываете?— Сколько закажем, Нестор Иванович?— Я думаю, для начала миллионов сто достаточно.— Всё, договорились, — взмахнул портфелем Семён. — Через три дня будут краски, и там печатанье займёт с неделю. Дней через десять тираж будет здесь. Оревуар, как говорят французы. Идём, Борис, работа ждёт.Молодые люди вышли. Махно с Серёгиным переглянулись:— Ну как? — спросил Серёгин.— Что-то очень уж они легко на всё соглашаются. Не пойму.— Заработать хотят, чего тут понимать. Деловые ребята, Смотреть приятно.Вдруг дверь открылась, заглянул Семён.— Простите, ради бога, товарищи. Вас можно на два слова, Григорий Иванович. Извините.Серёгин вышел. Махно занялся своими делами и вскоре забыл о посетителях, сказав Трояну:— Гавря, отнеси эти деньги туда на пункт выдачи пособий, пусть их приобщат к «керенкам», и пусть не жмутся.У батьки дел было выше головы, и он не то что совсем забыл о сделке, но сразу постарался не думать о ней. Тут митинги, сводки с фронта, успехи Красной Армии, начавшей теснить Деникина, и вполне заслуженное заявление Белаша на Реввоенсовете:— Если б не мы, они бы никогда не начали наступать.Именно на Реввоенсовете Серёгин напомнил командарму:</blockquote>

Проверка