JavaScript отключён. Чтобы полноценно использовать наш сайт, включите JavaScript в своём браузере.

Ответить в теме

Сообщение: <blockquote data-quote="Маруся" data-source="post: 387849" data-attributes="member: 1">— Но промахнулся же, — засмеялся Махно.— Случайно, сволочь, промахнулся. Если б не этот комиссар, он меня бы ещё в кабинете взял. И это командарм?— Два сапога пара — Троцкий с Ворошиловым.— Нет, Нестор, какой идиотизм, они вздумали сменить и командиров полков, и как думаешь, с кого начали?— С Паталахи, наверно?— Точно. Как угадал?— Самый большой полк, 8 тысяч.— Из них 3 тысячи без винтовок. Паталаха отказался выполнять приказ Ворошилова и самовольно с отрядом пробился в родную Вербовую, занял её. Был окружён белыми, бился сколько мог, сам погиб, а уцелевшие разбежались. Петренко 20-го июня освободил Гуляйполе, но удержать не смог, и когда дрался у Заливного, к нему приехали 10 молодцев, чтоб арестовать его. Он их всех расстрелял и объявил войну красным.— Молодец Петренко, — сказал Нестор. — Мы уже их лупим. Намедни разбили полк. Красноармейцы против наших не тянут, деморализованы всеобщим бегством. Почти не сопротивлялись, командиров и комиссаров мы порубали, а рядовым велели сдать оружие и на все четыре стороны. Почти половина к нам попросилась. Принял. А куда им деться? Вернутся к своим, наверняка ими Чека заинтересуется, как же: у Махно были.— Да, Нестор, на тебя они злятся сильней, чем на Деникина: предатель, разбойник, мародёр.— Знаю, Виктор. Вон даже мой давний друг Дыбенко издал приказ: где бы кто ни встретил Махно, чтоб его расстрелял. Ещё бы им не злиться: красноармейцы ко мне целыми ротами переходят. Надысь рассказывали, как перед одной выступал Дыбенко, поливал меня грязью, так ему кричали: «Не ври как сивый мерин, мы все уйдём к Махно!» Так что, Витя, правда на нашей стороне и народ это нутром чувствует. Мне иной раз, веришь, кажется, что Троцкий с Ворошиловым агенты Деникина. Ей-ей.— Судя по их действиям, пожалуй.На следующий день Махно и Белаш ехали впереди отряда верхом на конях, Нестор неожиданно сказал:— Виктор, ты помнишь, я вчера тебе рассказывал о митинге, на котором выступал Дыбенко, и как ему кричали красноармейцы. Помнишь?— Помню.— Мне эта фраза приглянулась, и я стишок придумал:Большевику не веря,Кричали все в одно:«Не ври как сивый мерин,Мы все идём к Махно!»Ну как?— По-моему, очень складно, — искренне похвалил, улыбаясь, Белаш. — Всё сочиняешь, Нестор Иванович?— Да когда тут, — вздохнул батька. — Так. Засядет иногда в голове строчка красивая, мусолишь её, мусолишь, ан, глядишь, стишок вытанцовывается.«Сказать или не сказать? — подумал Белаш. — Нет, не надо, ещё обидится». За глаза штабные шутливо меж собой иногда называли батьку «Пушкиным» за его пристрастие к сочинению стихов, а главное, за чтение перед ними, с извечным вопросом: «Ну как?» Мало разбираясь в этом, обычно хвалили: «Складно». Кто-то из грамотеев однажды ляпнул: «Как у Пушкина», но от этой похвалы Нестор поморщился, на грамотея глянул неодобрительно. С той поры кроме «Складно» никаких оценок не было, а «Пушкин» ушёл как бы в подполье.— А вон и Кампанеевка, — сказал Махно, указывая на село. — Тут и передохнем.В этот миг справа, со стороны кладбища, захлопали выстрелы, первая же пуля пропела буквально под носом у Махно, видимо, стрелок целил ему в голову. Нестор рванул повод, крикнул:— Живо в балку!Конники, следовавшие сзади, скатились за батькой. Оттуда высмотрели какого-то мужика, ехавшего на телеге.— Петя, — обернулся Махно к Лютому. — Возьми хлопцев, догоните его и ко мне.Подъехавшего мужика Нестор спросил:— Кто стоит в селе? Красные?— Ни, григорьевцы.— Хо-хо, на ловца и зверь бежит. Я сейчас черкну записку, передашь её командиру. Виктор, бумагу и карандаш.Получив бумажку, положил её на жёсткую кобуру маузера, написал: «Григорьев! Разве так союзников встречают? Не хватало ещё нам меж собой сцепиться. Батько Махно».Когда мужик уехал, Белаш спросил:— Ты что, всерьёз хочешь Григорьева в союзники?— Найди мне лучшего, — нахмурился Махно. — Ты читал его универсал? Он против чекистов и большевистской политики на селе. Что ещё надо? Тут я с ним заодно.— А антисемитизм?— Ничего, перевоспитаем. У меня в дивизии их немало было. Перевоспитали.Ждать пришлось довольно долго, около двух часов. Наконец появился на коне григорьевец, подъехал, представился:— Командир роты Бондарь.— А где же сам атаман? — спросил Махно.— Он отдыхает на хуторе.— Что ж вы по своим бьёте?— У вас же на лбу не написано, что вы свои. Вот хлопцы на заставе и начали стрелять. Звиняйте, батько Махно, бывает.— Это верно, — усмехнулся Нестор. — Бывает, что и башку пробивают. Надеюсь, вы не будете против, если мы тут в селе разобьём лагерь.— Помилуйте, будем только рады.— А когда атамана увидим?— Я пошлю за ним на хутор. Думаю, к утру явится.На следующий день появился Григорьев, невысокий, широкоплечий, лобастый мужчина в полувоенном френче и в гражданских брюках поверх сапог.— Ага, наконец-то вам прояснило, — вскричал он. — Я рад, очень рад встрече. Давно мечтал побачить батьку Махно, наконец сподобился.Он пожал Нестору руку, не переставая говорить:— У вас жиды есть?— Есть, — отвечал Махно.— Значит, будем бить.— С чего ради?— Понимаешь, занял я Одессу, глазом не успел моргнуть, а уж тут тебе Ревком образовался и в нём одни жиды. Где ж справедливость? Пока я шёл в атаку, их рядом не было. Я город взял, а они тут как тут. Ну хлопцы тоже возмутились. Ну я их всех к ногтю, только комиссар ревкома Богун удрал, сволочь, и комиссар порта Молыцкий слинял, а то бы и им было. Я всех нехристей к стенке...Штабисты Махно переглядывались недоумённо: «Вот так союзничка бог послал». Наконец Нестор перебил хвастливого атамана:— Это вы писали универсал?— Да, я. А что?— Я немного с ним не согласен.— Готов выслушать ваше мнение, батька.— Давайте тогда соберём ваших и наших командиров, примем решение, обсудим ситуацию.— Согласен.— Каков у вас отряд?— 500 штыков и 20 сабель.— Не густо. У нас, пожалуй, получше будет.— У меня в Одессе целая дивизия была. А они мне приказ: иди в Венгрию, помогай революции. А чего я там не видел? Мне и здесь неплохо... — Григорьева опять понесло, видимо с похмелья. И Нестору пришлось снова его останавливать:— Ладно, атаман. Плюнем на прошлое. Давай обсудим настоящее. Собирай своих командиров.В волостную избу набилось битком. Из махновцев помимо самого батьки пришли Каретников, Кожин, Чубенко, Марченко, Василевский, Гроян, брат батьки Григорий и другие. Не меньше пришло и григорьевцев. Махно с Григорьевым заняли председательский стол. Нестор встал и объявил:— Повестка дня: соглашение махновцев с григорьевцами. Надо сразу решить, против кого мы будем воевать. Я предлагаю для начала бить Петлюру.— Коммунистов будем бить, — сказал Григорьев.— И Деникина, — добавил Махно.— Тут я с тобой не совсем согласен, батька.— Почему?— Коммунистов и Петлюру мы уже видели и знаем, кто они такие, а деникинцев не видели. А они, говорят, против коммунистов и ещё за Учредительное собрание, а это совсем хорошо.— Чем же?— Как чем? Учредительное собрание — за волю для Украины.— Ну этого мы ещё не знаем, оно не успело этого сказать. А почему ж ты не хочешь бить Деникина, атаман?— Видишь ли, деникинцы с Петлюрой малосильны, если мы их перебьём, то большевики захватят власть. Это ж ясно как божий день.— Что-то я не почувствовал, что деникинцы малосильны, скорее наоборот.Спор между главарями несколько затянулся и конца ему не видно было. Наконец вмешался Чубенко:— Давайте ближе к долу, батьки и атаманы. Вы рушите повестку дня. А она как звучала: соглашение между махновцами и григорьевцами. Вот и обсудим это соглашение. Объединяемся мы или нет?— Я согласен, — сказал Махно. — И вообще, атаман, мы с тобой спорим, а народу слово сказать не даём, точь-в-точь как большевики.— Пущай говорят, я согласный.Собрание сразу оживилось, посыпались предложения создать свой Реввоенсовет Повстанческой армии, высший орган союза махновцев с григорьевцами. Председателем его было решено выдвинуть батьку Махно. Нестор, уловив на лице Григорьева ревнивую тень неудовольствия, что не ему досталось председательство в Реввоенсовете, предложил:— Главнокомандующим нашим войском должен стать атаман Григорьев, как человек, имеющий богатый военный опыт.Махно сразу понял, что, теша честолюбие атамана, с ним можно что-то путное сделать. Хотя его нежелание бить деникинцев несколько настораживало.Совещание затянулось, голосовали и обсуждали каждого члена Реввоенсовета, в который вошли почти поровну махновцы и григорьевцы. Нестор добился общего согласия, что Реввоенсовету беспрекословно подчиняются все, в том числе и главнокомандующий. Начальником штаба объединения избрали Григория Махно.После заключения соглашения на площади состоялся митинг, на котором выступили Махно, Григорьев и Чубенко. Таким образом григорьевцы вступили под чёрное знамя анархизма.Чтобы облегчить крестьянам постой новой армии, решили рассредоточиться по ближайшим сёлам и хуторам, поддерживая постоянную связь между ними.Махновцы расположились в Сентове, и Нестор сразу же сказал своим:— Я должен съездить в Песчаный Брод, там моя жена.— А что скажет на это главнокомандующий, — с подковыркой заметил Чубенко.— Ему доложите, что еду я на разведку.Так и было решено. 30 июня на площади построилось 150 кавалеристов под командой Щуся, долженствующие сопровождать батьку.Махно уже сидел в тачанке и отдавал последние приказания, когда со стороны заставы появились повстанцы, ведя двух захваченных в гражданской одежде.— Вот, батька, до начальника просились.— Ну что у вас? — спросил Нестор.— Нам нужно поговорить с вами наедине.— Ладно, — согласился Махно, вылезая из тачанки. — Идёмте в штаб.Нестор был осторожен и поэтому, войдя в избу, приказал обыскать незнакомцев и отобрать у них оружие. Оружия у них не оказалось, и Махно приказал своим:— Ступайте. Гавря, покарауль в дверях, чтоб никто не входил.Едва двери закрылись, как тот, что был повыше, вытянувшись, заговорил негромко, но чётко:— Господин Григорьев, мы офицеры ставки Добрармии, посланные к вам для связи. С нами письмо от начальника штаба генерала Романовского. Неделю назад вам были посланы деньги в сумме полутора миллионов, и вы изволите их получить в Елисаветградском кооперативе.Махно кусал губы, внутренне бесясь: «Вот, сволочь, отчего ты не соглашался бить деникинцев». Но выдержки доиграть до конца роль Григорьева ему не хватило, он выхватил наган и двумя выстрелами уложил посланцев. Вбежавшим повстанцам прохрипел сорвавшимся голосом:— Обыщите их, они от Деникина.Были немедленно собраны члены Реввоенсовета — махновцы. Нестор рассказал им всё и зачитал письмо Романовского, найденное у убитых: «Господин Григорьев! Мы с нетерпением ожидаем от вас повторного восстания против большевиков, против Троцкого. Предлагаем вам соединиться с генералом Шкуро и действовать по внутренним операционным линиям, по железнодорожным магистралям, закрывая красным пути отступления из Одессы и Николаева. Примите мои уверения в искреннем уважении. Генерал Романовский».— Ну как? Нравится вам наш союзничек?— Надо немедленно его арестовать и ликвидировать, — предложил Чубенко.— Нет. Так не получится, — не согласился Серёгин. — Вы забыли, что у него какое-никакое войско.Но многие высказывались в поддержку предложения Чубенко. Махно терпеливо выслушал всех и под конец сказал:— Нет, братцы, так не пойдёт. А если всё это подстроили чекисты? А?— Так зачем ты тогда пострелял этих посыльных? Отдал бы Голику, он бы из них выбил признание.— Да чёрт его знает, — оправдывался Нестор. — Разозлился, что Григорьев нас за нос водит. Некогда было раздумывать.— Вот теперь и ломай голову: чекисты то были или деникинцы, — укорял Чубенко.И хотя многие были за немедленную расправу над предателем, Махно не согласился:— Нет, братцы, нас не поймут те же григорьевцы. Я съезжу в Песчаный Брод, а вы пока понаблюдайте за Григорьевым. Разоблачать надо при народе, а не в закуточке. Мы — анархисты, не большевики и не чекисты тем более. Наблюдайте за ним исподтишка, да не проболтайтесь.В Песчаный Брод с песней въехали пять тачанок в сопровождении сотни лихих всадников, певших от души на все голоса от тенора до баса:...Выйшла, выйшла красна девкаДо криницы воду брать.А за нею козаченько веде коний напувать...Красиво пели, с присвистом и гиканьем. Народ высыпал на улицу. Махно поманил пальцем подростка:— А ну скажи, хлопец, где тут проживает Андрей Кузьменко?— А вон шо ставни блакитные. Той хата деда Андрея.Тачанка батьки остановилась у жердяных воротец, за которыми стояли старик со старухой и рядом улыбающаяся, радостная Галина Андреевна. Она кивала в сторону седобородого старика, но Нестор и без этого догадывался, что это её отец.Войдя во двор, он поздоровался и нежно обратился к невесте:— Здравствуй моё серденько, Галочка, — и, полуобняв её, оборотился к отцу. — Андрей Иванович, мы давно любимся с вашей дочкой, прошу вас, отдайте мне её в жёны.— Какая она тебе жена? — закричал старик. — Не отдам.— Отдашь, Андрей Иванович, куда ты денешься.— Кто ты таков, чтоб в моём дворе командовать?— Я, Махно Нестор Иванович. Слыхал?— А как же. Разбойники и грабители твои махновцы.— Но-но, полегче на поворотах.— Гляди, испугал. Да я вашего брата-шаромыжника в участок сотню перетаскал.— Ага, значит, царю прислуживал? Да за это нонче знаешь, что полагается?— Да не слухайте его, — встревожилась старуха, всерьёз приняв грозный тон гостя. — Совсем из ума выжил, городит, шо не скисло.— А ты помолчи, старая, — осадил дед жену. — Тут дочку умыкнуть хотят, а она... — и сердитый ушёл в хату.— Вы на него дюже не серчайте, — сказала старуха. — Принесите пляцовку горилки, угостите его, уважте, он вам не то что дочь, а и меня отдаст в придачу.Нестор оглянулся, увидел Лепетченко:— Саша, живо баклагу... две, две баклаги с горилкой.Лепетченко кинулся к тачанке, вытащил из-под кучерского сиденья оплетённые баклаги.— Ото по пид вишню, — пригласила старуха к маленькому столику, располагавшемуся во дворе под тенью старой вишни, свесившейся из-за огородного плетня. — Галю, неси калач та кружки якись. Та гони дида, соромно за ёго перед людьми. Старо як мало.Махно поставил на стол баклаги, вынул из одной пробку, наполнил четыре кружки, принесённые Галиной из хаты.— Так где ж хозяин двора? — громко сказал Нестор. — Этак и горелка прокиснет.Галина, тихо смеясь, шепнула Нестору:— Придёт. От чарки он никогда не отказывался. Ему надо характер выдержать.— Ну что ж, — так же громко говорил Махно. — Придётся нам одним всё выпить. Давайте, Доминика Михайловна, берите вашу чарку, токо через край не плескайте.И тут старик, появившись в дверях хаты, крикнул жене:— Ты что ж, старая, забыла, что тебе много нельзя.— Так мне велено и за тебя пить, отец, — отвечала старуха, пряча улыбку в уголках губ.— Как так за меня? — старик зашкандыбал к столу. — Потом за сердце хвататься учнёшь.Очутившись у стола, видимо, продолжая выдерживать характер, вскричал с возмущением:— А что это за закуска! Человек с дороги, а вы его калачом. Галка, живо в огород: огурцов, луку, чесноку, а ты, старая — в погреб, тащи сало.Женщины разбежались.— Давайте выпьем, Андрей Иванович, пока под калач, — предложил Нестор, видя, как мается старик над чаркой.— Давайте, Нестор Иванович, — молвил дед, словно уступая просьбе.Выпили. Старик, поставив порожнюю кружку на стол, похвалил:— Добра горилка, — и отломил от калача крохотный кусочек. — Куда девки запропастились?— Придут. Куда они денутся, — сказал Махно и опять стал наполнять кружки. — Теперь за ваше здоровье, Андрей Иванович.— Спасибочки вам, — отвечал старик вполне дружелюбно и польстил тут же: — Вот сразу видно хорошего человека.После второй чарки Андрей Иванович признался:— Я як вас убачив, сразу решил: добрый чоловик дочке достался, настоящий казак. А то був якись, тьфу вспомянуть нечем.Когда женщины явились с закуской, мужчины уже были тёпленькими. Старик, увидев дочку, принёсшую с огорода огурцы и лук, скомандовал:— Сидай с нами, доню. Вот мы тут с Нестором за жизнь разговор вели. Я казав ему, як мы со старухой помрём, вам достанемся хата, двор, корова и кое яки гроши.— Но мы ж ещё не женились, тэту.— Женитесь. Обвенчаем у нас в церкви, я попрошу отца Митрофана. Всё будет по первому разряду. Верно, Нестор?— Верно, Андрей Иванович.— Вот. Хорошие вы мои диты, — старик начал целовать их по очереди: то дочь, то будущего зятя.Галя смеясь отбивалась:— Тату, колко.Старик, растаявший от любви, не обижался.И закрутилась карусель предсвадебной суеты. Пеклось, жарилось, парилось, варилось в десятке печей всё, что было потребно для свадьбы. Отлетали куриные головы, разлетались перья и пух, застревая в плетнях и притонах. Истошно визжали поросята, не желая расставаться со свинской жизнью. Все самогонные аппараты Песчаного Брода денно и нощно гнали желанную влагу. В день венчанья перед церковью дорожка была устлана разноцветьем ковров и дорожек, собранных чуть не со всей деревни.Не случалось ничего подобного в Песчаном Броде от веку да и уж вряд ли случится в будущем. Батько приказал, чтоб на его свадьбе пили все, кто может и кто сколько хочет. Будущий тесть, Андрей Иванович, не просыхал с того часу, как дал согласие на брак дочери. Упившись, спал где придётся, проснувшись, снова тянулся до чарки и пил: «За ридных моих диток Галю да Нестора».И хоть до церкви было недалеко, жених и невеста подкатили к ней в тачанке, запряжённой тройкой. Прямо с подножек ступив на ковёр, в сопровождении дружек и подружек, приехавших на других тачанках, проследовали в церковь.При выходе из церкви счастливых новобрачных осыпали цветами, кричали «ура», палили в воздух из пистолетов. На колокольне Матросенко пытался от восторга расколотить самый большой колокол и оставил его в покое лишь тогда, когда увидел, что там во дворе Кузьменки начался свадебный пир.Большой двор был у Кузьменки, но и он оказался тесен для свадебного пира. Столы были поставлены и на улице, они ломились от изобилия закусок, какие давно не видели многие селяне.Застолье захмелело скоро. И вот уж зарыдала гармонь, и женщины дружно, многоголосо грянули: «Ой на гори тай жнецы жнуть...» И полились украинские песни раздольные, как херсонские степи, и задорные.Потом начались танцы, оркестр заиграл любимую батькину « На сопках Манчжурии». Молодожёны первыми вступили в круг, за ними закружилась молодёжь.Едва не до третьих петухов веселился Песчаный Брод, забыв о сие и отдыхе. На следующий день после обеда, когда спала жара, мужики опять потянулись до Кузьменкова двора опохмеляться.На площади стучали топоры, готовя помост, называемый «сценой», был изготовлен занавес, на который ушло с дюжину старых ряден.Молодёжь, смеясь и перекликаясь, стаскивала к помосту скамейки, табуретки, доски, устраивая зрительный зал для будущего концерта.Когда наступила ночь, на площадь потянулись жители, персонально созываемые добровольными рассыльными ребятишками, стучавшими в окна:— Эй, диду, бабуля, на концерт велено итить.— Яка там ще концерта, — ворчали старухи, однако, взяв посохи, тащились на площадь.Когда все места уже были заняты, а опоздавшим пришлось кучковаться «по за-залом», пришёл Махно с женой, и только уселись, как пополз, запинаясь, занавес, и на сцене, освещённой фонарями, хор махновцев рявкнул «Рэве та стогне Днипр широкий».Именно с неё начинались все концерты у махновцев. Потом под гармонь хлопцы отчебучили «Гопака», за этим — сцену из «Назара Стодоли», чем расстроили стариков и старух, утиравших скупые слёзы: «Ото ж яка славна концерта».И вот появился главный организатор и ведущий, он же певец и плясун, Антон Матросенко, и торжественно объявил:— А сейчас, товарищи, я прочту вам стихотворение нашего батьки, Нестора Ивановича Махно. Называется оно «На тачанке».Зал притих того более, и Антон начал:— Кони вёрсты рвут намётом,Нам свобода дорога,Через прорезь пулемётаЯ ищу в пыли врага.Застрочу огнём кинжальным.Как поближе подпущу.Ничего в бою не жаль мне,Ни о чём я не грущу.Только радуюсь убойнойСиле моего дружка.Видеть я могу спокойноТолько мёртвого врага.У меня одна забота.Нет важней её забот...Кони вёрсты рвут намётом.Косит белых пулемёт.После прочтения несколько мгновений в «зале» стояла тишина, словно слушатели ждали продолжения.И тут захлопали в железные ладони махновцы и к ним присоединились восторженные жители, сразу усвоившие, чем и как надо поощрять понравившийся номер.Галина склонилась к Мужу:— Неужели это твои стихи, Нестор?Тот молча утвердительно кивнул; не хотелось говорить — настолько он был потрясён исполнением Антоном знакомого текста.— А ты знаешь, стихи мне понравились, — сказала Галина. — Да ты молодец у меня.Сразу после окончания концерта, который продлился ещё добрый час, Нестор отыскал Матросенку, обнял его:— Ой, спасибо, Антоша. Ты великий художник. Ей-ей. Победим, я тебя выведу в народные, мировые знаменитости. Попомни моё слово.— Спасибо, Нестор Иванович, — смущался Антон. — Я рад, что вам понравилось. Да и текст ведь...— Понравилось? У меня комок к горлу подкатил.По дороге к дому Махно говорил жене:— Какой талантище. А? Пляшет, поёт, читает.На следующий день ко двору Кузьменко явилось несколько парней, вызвали батьку Махно. Самый смелый сказал:— Нестор Иванович, мы хотим к тебе записаться.— Я рад, хлопцы, мне бойцы очень нужны. В соседней хате найдёте Чубенко, скажите ему, пусть запишет вас в отряд.— А как насчёт коня, ружья?— Всё, что мы имеем, хлопцы, мы всегда брали с бою. Так что с первого боя чи с белыми, чи с красными у вас и будет всё.— А вот в Помошной краснюки стоят, може, их побить. А?— В Помошной? — заинтересовался Махно.— Ну да. Тут всего 6 вёрст.Нестор позвал Лепетченко:— Саша, добеги до Помошной, разведай, что там за часть. И сюда. Возьми с собой Гаврилу.— Один справлюсь, — крикнул Лепетченко и почти с места пустил коня в скок.Вернулся часа через полтора:— Там часть 14-й армии, батька, бегут в отступление.— Хо-хо, наша родная, — обрадовался Нестор. — Уж нет ли там моего крёстного Ворошилова? Вот бы встреча была.— Про Ворошилова не знаю, но настроение у них дюже поганое, гутарил с хлопцами, срамят командиров и комиссаров, говорят, мол, предали нас. Закидывал словцо за тебя: мол, шли б к Махно, он будет драться, не отступать.— Ну и что отвечали?— А где он? Ищи ветра в поле. И вообще, про него, мол, нам и заикаться не велят.— Вот так, Галю, — обернулся Нестор к жене, — даже красноармейцы обо мне помнят. Знают, за что я воюю. Давай-как, Саша, ко мне живо командиров — Чубенку, Марченко, Гришу мово да и сам подходи.— Значит, так, братки, — начал Махно совещание «по пид вишнею». — В Помошной красные поскрёбыши 14-й армии, бывшей нашей. Сегодня в ночь их атакуем. Нас маловато, конечно, но местные хлопцы просятся в махновцы и помогут. Алёша, ты их переписывал, задачу ставь такую: каждый должен быть верхом на лошади и не обязательно в седле, можно и охлюпкой. Как только мы начнём стрельбу, они должны врассыпную скакать по улицам станции и вопить изо всех сил: «Махно-о! Армия батьки Махно!» Больше ничего от них не требуется. Никакого при них оружия, никакой от них стрельбы. Только этот вопль. Мы на тачанках окружаем расположение, разворачиваем пулемёты и бьём по окнам и выходам. Поскольку, по словам Саши, многие красноармейцы настроены уйти к Махно, по тем, кто сдаётся, стрелять не будем. По окончании боя комиссаров к стенке, рядовым — вольную после сдачи оружия и патронов. Если будут кони, всех передать записавшимся к нам хлопцам.Ночная а.така на Помошную была исполнена точно по плану батьки. И эти крики со всех сторон о нападении армии Махно сделали своё дело, красноармейцы почти не отстреливались, а одного из комиссаров сами взяли под арест и представили батьке Махно. Тот только спросил:— Где Ворошилов?— Его здесь нет, — отвечал комиссар.— К стенке, — приказал Нестор.— Товарищ Махно, товарищ Махно... — взмолился было комиссар, но тот уже допрашивал другого командира.Все красноармейцы сдали оружие, пулемёты и притащили даже армейскую кассу, чем нимало обрадовался Махно:— Хоть своё заработанное возьмём. Как говорится, с паршивой овцы, хоть шерсти клок.Перед построившимися красноармейцами Махно выступал, стоя в тачанке.— Товарищи, комиссары задурили вам головы, что де батько Махно бандит и разбойник. Так нет же, друзья мои, я всего лишь крестьянин, взявший в руки оружие, чтобы отстоять наше революционное право свободно иметь свою землю. Моё отличие от большевиков в том, что они вам в Октябре семнадцатого года обещали землю и не дали. Я и мои товарищи-махновцы хотим заставить их выполнить данное народу обещание. Отдать землю тому, кто на ней трудится, и не соваться к нему с разными назначенцами, а тем более с чекистами. Мы сами без них управимся. Верно?— Верна-а-а, — прокатилось по рядам.— Так вот, полк ваш я распускаю. Можете идти куда хотите. Но тех, кто хочет стать махновцами и вновь взять в руки оружие, милости прошу, мы воюем против всех угнетателей, какого бы цвета они ни были — красного, белого или жёлто-блакитного. Но учтите, товарищи, мягких перин и сладких пряников у меня про вас нет. А грядёт лишь тяжёлый труд с кровавым потом и смертями. Решайте. Тех, кто хотят идти со мной, прошу отойти вправо, — Нестор указал, куда надо отходить. — А те, кому надоело воевать, отойдите влево.Несколько минут он наблюдал, как перетекали группками бойцы на обе стороны, и остался очень доволен перегруппировкой. Обернулся к Чубенке:— Видал, Алёша, подавляющее большинство к нам перетекло.— Я другого и не ожидал, — ответил Чубенко. — Вот то меньшинство жалко, пропадут ведь.— Почему так думаешь?— Так всё ж теперь дезертирами становятся, а стало быть, для чекистов весьма желательным материалом.— Тут ты прав, — согласился Нестор. — Птенцы Дзержинского без работы не останутся.18. Разоблачение атаманаМахно возвращался, чуть ли не втрое увеличив свой отряд за счёт красноармейцев и добровольцев Песчаного Брода, имея уже 300 сабель и столько же штыков, 2 пушки и около 20 пулемётов. В одной тачанке с ним ехала его законная жена, черноволосая, темноглазая красавица Галина, которую повстанцы уже успели наречь «нашей матерью». Оно и понятно — раз муж батько, то она матка. И в пути нет-нет да и запевали: «Ой ты, Галю, Галю молодая, ой поидим с нами с нами-казаками...», явно намекая на спутницу.При въезде в село Осетняжку повстанцев встретил летящий по улице пух, откуда-то вывернулся Серёгин, впрыгнул в тачанку к Махно.— Ой, худо, Нестор Иванович, Григорьев что-то почуял.— Как почуял? Он что, собака?— Та увидел, что после вашего отъезда хлопцы как-то нехорошо смотрят на него, и давай давить на наших. Мало того, начал громить еврейские семьи. Вон видите пух. Двух наших хлопцев расстрелял.— За что?— Да ведро картошки у попа накопали.— А что ж Реввоенсовет?— А что он? Вы поуехали, и в нём стало григорьевцев в два раза больше. И потом Григорьев говорит: я главнокомандующий, плевал я на ваш Реввоенсовет.— Завтра же, в субботу, соберёмся без григорьевцев. Надо поговорить.— Где собираемся?— В Сентове.Вечером в субботу собрались махновцы, члены Реввоенсовета, и, быстро обсудив ситуацию, приняли единогласную резолюцию: атамана Григорьева пора ликвидировать, он позорит повстанчество, а главное, тайно связан с Деникиным, продался ему.— Так, все наши команды стянуть сюда, — наказывал Махно, — командиров взводов и рот предупредить, чтоб были в боевой готовности. Вызываем сюда Григорьева и, предъявив ему обвинение, расстреливаем. Его отряд немедленно разоружаем и распускаем.— Всё это хорошо, складно, — сказал Чубенко, — но он может отказаться приехать сюда, скажет: я главнокомандующий, едьте вы ко мне.— Надо придумать что-то для вызова, чтоб он ничего не заподозрил и не смог отказаться от приглашения.— А давайте я его пристрелю, — вызвался Лепетченко.— Каким образом?— А приду к нему, войду в штаб и разряжу маузер.— И тебя его телохранители растерзают на кусочки.— Не растерзают, я и их положу.— Нет, Саша, так не пойдёт, это приёмчик Марии Никифоровой, — сказал Нестор. — А мы должны его сначала обличить, лучше публично, чтоб даже его сторонники поняли, за что их атамана ликвидируют.Как ни думали в семь голов, на какой вызов может явиться Григорьев, так ничего и не придумали.— Ладно, — наконец сказал Махно. — Утро вечера мудренее, что-нибудь да падёт на ум завтра.Однако новый день подкинул им прекрасную возможность призвать в Сентово Григорьева. К сельсовету явились крестьяне с жалобой:— Товарищ Махно, сегодня ночью григорьевцы ограбили наш кооператив.Нестор тут же написал записку: «Николай! Твой хлопцы ограбили местных крестьян. Приезжай и разговаривай с ними сам. Народ возмущён. Нестор Махно».Отправив посыльного с запиской Григорьеву, Нестор велел своим активистам подтянуться к сельсовету. А Чубенке сказал:— Алёша, явилась прекрасная возможность разоблачить его прямо на митинге. Ты начнёшь. На всякий случай возьми к себе телохранителем Сашу Лепетченко. Пусть будет рядом с тобой и начеку.— А где будет Григорьев?— Я посажу его рядом с собой. Для безопасности.А между тем к сельсовету сходилось всё более и более крестьян, возмущённых случившимся:— Это что же? Кричит, что он защитник трудового крестьянства, а сам поступает хуже большевиков!— Пусть ответит перед миром.— Где он? Поди прячется.Последняя фраза долетела до ушей Григорьева, подъехавшего к сельсовету в окружении телохранителей.— Это кто прячется?! — крикнул он высокомерно. — Я, что ли?— Давай, Николай, сюда на крыльцо, — пригласил Махно индифферентно. — Согрешил, оправдывайся.Спрыгнув с коня и кинув повод ординарцу, Григорьев вперевалочку направился к крыльцу в сопровождении хмурого горбоносого телохранителя. Народ расступался, пропуская их.Взошёл на высокое крыльцо, подперев правой рукой бок, спросил вызывающе:— Ну что тут у вас?Председатель кооператива, стоявший внизу, спросил с возмущением:— А разве ты не знаешь, что у нас? Твои парни ограбили наш кооператив.— То не мой, — отрезал Григорьев сходу.— А чьи же?— То махновцы, — не моргнул глазом атаман.— Нет, твои.— Докажите.— Сторожа вязал григорьевец, такой рябой. Ты его знаешь.— Хах. У Нестора рябых половина отряда.— Григорьев, не будь бабой, — вмешался Махно. — Отвечай по существу, а не устраивай базар.— Так я и так говорю по существу, твои хлопцы подломили этот кооператив.— Всё сказал?— Всё.— Садись. Дай выступить другим. — Махно обернулся к крестьянам: — Слово имеет член Реввоенсовета товарищ Чубенко.Тронул за рукав Григорьева:— Сядем, послушаем.Внизу в нескольких шагах от крыльца стояла длинная скамейка, вынесенная из сельсовета, на ней уже сидели Чубенко, Каретников, Лютый, Троян, Лепетченко.Махно и Григорьев спустились к скамейке, сели рядом. Чубенко поднялся на крыльцо, с ним как привязанный Лепетченко.— Товарищи, атаман Григорьев слишком много стал себе позволять. Вот и сегодня, вместо того чтобы признать свою вину, найти грабителей крестьянского добра, достойно наказать их, а перед народом извиниться, он валит всё на махновцев. Да у нас за такие вещи — ограбление бедняков, батька сам расстреливает. И потом, именно Григорьев оставил одному помещику пулемёт с патронами и 60 пар брюк, тогда как повстанцы раздеты и плохо вооружены.— Что он несёт, сволочь, — заскрипел зубами Григорьев. — Ты зачем ему такое позволяешь?— А ты что, не оставлял помещику пулемёт и эти брюки?— Я в карты проиграл. А это разные вещи.— Ладно, ты же знаешь, у нас свобода слова, пусть говорит, после спросим его.А меж тем Чубенко продолжал с пафосом:— ...Григорьевцы устраивают еврейские погромы, в то время как махновцы проводят политику интернационализма. Когда Григорьев брал сено и фураж у кулаков, то платил, а бедняков просто грабил, суя им в нос маузер. И потом, мы воюем с белыми, не щадя сил, а Григорьев неделю тому назад, когда к Плетёному Ташлыку прорвался Шкуро, не захотел вступать в бой.— Да ты что несёшь? — вскричал Григорьев, вскакивая и решительным шагом направляясь к крыльцу.И тут Алексея загородил Лепетченко, недобрым взглядом встретив Григорьева. Тот протопал мимо их в сельсовет в сопровождении телохранителя, процедив сквозь зубы:— Следуй за мной, брехун.Чубенко, подмигнув Махно, направился вместе с Лепетченко в сельсовет. Поднялись все сидевшие на лавке перед крыльцом и тоже проследовали в дом.Григорьев, встав за столом, стучал по нему крепкой короткопалой ладонью и орал на Чубенко, стоявшего перед ним напротив за другой стороной стола:— Ты, гад, не заговаривайся. Ты факты давай.— Факты? Пожалуйста, ты получил от Деникина полтора миллиона, и если б не батька, перехвативший посыльных Деникина...Григорьев, бледнея, стал наклоняться за маузером, сунутым им за голенище сапога. Но Чубенко опередил его, он уже был готов, мгновенно выхватил пистолет и выстрелил в Григорьева.Тот закричал и бросился к выходу.— Бей атамана! — крикнул Махно.Первым бросился за Григорьевым Каретников, за ним остальные. В эти мгновения забыли о телохранителе. Он, выхватив маузер, хотел выстрелить в Махно, но снизу по руке его пнул Колесник; выстрел грохнул, но пуля ушла в потолок.Меж тем Григорьев выскочил из сельсовета, сопровождаемый сзади беспорядочной стрельбой махновцев. Толпа крестьян стала разбегаться. Атаман, едва спустившись с крыльца, споткнулся. В него палили сразу пять стволов. Григорьев, упав, наконец-то достал маузер, но выстрелить не успел. Подбежавший махновец выстрелил ему в голову, и Григорьев уже не шевельнулся.А в сельсовете, сцепившись, катались по полу телохранитель атамана и Колесник. Махно бегал вокруг них с маузером и беспорядочно стрелял, норовя попасть в григорьевца, но тот оказался таким вёртким, что пули чаще задевали Колесникова.И только влетевший с улицы Каретников с первого же выстрела убил охранника.Вошёл сияющий Чубенко:— Всё! Нет атамана!— Объяви народу, — сказал Нестор.— Какому народу, батька? Все разбежались. Живуч чёрт оказался.— Алёша, перевяжи Колесника, если б не он, меня б уж не было в живых. Семён, подымай наших, бери Щуся, Марченко, разоружайте григорьевцев. Я пока составлю телеграмму.— Какую телеграмму? — удивился Каретников.— Хочу Деникина с Троцким порадовать, что у.бит Григорьев. Гавря, ищи чернила, бумагу.От непрошедшего ещё волнения у Нестора тряслись руки, и он никак не мог начать писать. Троян притащил из сеней ковш воды.— Выпей, батько, сразу успокоишься.Махно выпил весь ковш, взялся за ручку. «Всем, всем, всем. Сегодня, 27 июля 1919 года, в селе Сентово, нами у.бит контрреволюционер атаман Григорьев. Исторические последствия за этот расстрел считаю своим революционным долгом взять на себя. Да здравствует народное повстанчество Украины! Да здравствует Украинская независимая Социалистическая Советская Республика! Да здравствует социализм!Батько Махно».19. Подруга женыВойдя в свою горницу, Нестор увидел жену и её подругу Феню Гоенко, сидящими на кровати и горько плачущими.— Что случилось, девчата?— Отца убили, — через всхлип прошептала Галя.— Кто?— Красные. Феня вон приехала рассказала.— Как это случилось?— Ну как? — отирая слёзы, начала рассказывать Гоенко. — Налетели конные, давай за вас пытать: был Махно? Что делал? Куда убыл? И в тех хатах, откуда с вами хлопцы ушли, избивали стариков, некоторых расстреливали. Андрея Ивановича, Галиного отца, избили в кровь и расстреляли. Искали мать, её соседи спрятали, хату и двор сожгли.— Где они сейчас? — спросил Махно.— Пьянствуют.— Сколько их?— Не менее сотни.— Так. Живо в тачанку, едем в Песчаный Брод.Нестор выскочил из хаты, нашёл Щуся:— Феодосий, подымай своих. Едем.— Куда?— На Песчаный Брод, там красные каратели. Пусть обязательно все хлопцы-песчанобродцы будут, чтобы посмотрели, что натворили красные.— Но-о...— Никаких «но». Быстро надо.Трояну Нестор приказал:— Запрягай мою тачанку, Лепетченко к пулемёту, возьмёте Галю с её подругой — и за нами на Песчаный Брод.— А ты, батько?— Я в седле.Махно скорым маршем сам повёл отряд в 300 сабель на Песчаный Брод, не понимая, откуда могли взяться красные. Ведь Красная Армия, разбитая и деморализованная, бежит на север, многие части и подразделения пристают к Повстанческой армии батьки Махно, которая не по дням, а по часам увеличивается только за счёт красноармейцев, разуверившихся в своих командирах.«Это чекисты, — решил для себя Нестор. — Изрублю всех, ни одного не оставлю».Это действительно был чекистский заградительный отряд, в задачу которого входила драка не с врагом, а с теми подразделениями, которые вдруг надумают отступать, «дезертировать». Вооружены эти «заградники» были гораздо лучше фронтовых частей, и права у них были абсолютные.Теперь, когда отступал не полк, не дивизия, а практически бежал весь фронт, смявший и все заградительные отряды, чекисты оказались вроде бы и ненужными.Так не пойдёт. Они должны быть нужны при любых обстоятельствах. Так решил комиссар отряда товарищ Иванов, личный друг железного Феликса и такой же «железный». Несмотря на неразбериху, на всеобщую панику, ему удалось сохранить свой отряд в целости.На станции Помошной чуткий чекистский слух уловил имя Махно. Как? Он где-то здесь? Это же тот самый Махно, открывший фронт Деникину и объявленный вне закона. Тот самый, из-за которого всё это и происходит, весь этот бедлам. Да какая чекистская душа может это простить?Такого удобного случая наказать предателя товарищ Иванов не мог упустить.Заградотряд отправился в Песчаный Брод. Но Махно, конечно, там не захватили: «Улизнул сволочь», но зато сколько следов оставил: ещё цел помост, с которого он наверняка агитировал крестьян; ещё тут и свадьба его была. То-то кругом цветы валяются, ещё не завядшие. А кто у него невеста? Где её хата? Кто её родители? Тащите сюда старого хрыча, мы его поспрошаем за зятька. И пошла писать губерния.Приказ: всех, кто был на свадьбе, ко мне! Ах, вся деревня. Стрелять каждого десятого, чтоб впредь неповадно было. А уж о тех дворах, откуда ушли к Махно, и говорить нечего: жечь!Тяжела у чекистов работа. Кровь, слёзы, крики и плач, аж голова раскалывается. Тут хошь не хошь после этого захочется выпить.Наконец-то дорвался товарищ Иванов до настоящей работы, забыл и о времени и даже о собственном отдыхе. Трудился в поте лица. Не спал двое суток, навёл порядок в осином гнезде, на улицу никто носа не кажет. Теперь и отдохнуть можно.— Нашли эту старую ведьму — тёщу его?— Нет, товарищ комиссар.— Ничего. Завтра найдём, а сейчас отдыхать, ребята. Славно потрудились.Выпил комиссар Иванов прямо из «горла» самогонки, закусил и свалился наконец-то в желанном, заслуженном сне, не подозревая, что через какой-то час отойдёт к вечному.Когтистым коршуном налетел Махно на притихшее село. Без стрельбы, без крика растеклись кавалеристы по переулкам, по дворам, где стояли чекистские кони, жуя из корыт овёс. Вытаскивали из хат ещё не пробудившихся «мясников», тащили к плетням, рубили всех, не жалея. Стаскивали с сеновалов, догоняли на огородах убегавших, рубили, рубили, рубили. «Никто не должен уйти, — таков приказ батьки. — Мне для допроса оставьте с десяток. Хорошо бы комиссара».А где он, этот комиссар? У него на лбу не написано. Зарубили товарища Иванова прямо спящим. Но к полуобгоревшему плетню Кузьменкова двора приволокли с разных сторон 18 человек, повязанных, избитых в дороге, может, среди них и комиссар сыщется.Подкатила туда же тачанка с Трояном на облучке, с Лепетченко у пулемёта, с двумя заплаканными женщинами. Галина, выпрыгнув, кинулась во двор, заметив там платок матери, раскачивающейся над трупом мужа. Феня, вытерев слёзы, протянула руку к Лепетченко:— Саша, дай твой наган.— Зачем?— Дай говорю.Он вытащил из кобуры, отдал. Феня выпрыгнула из тачанки, подошла к стоявшему ряду чекистов и начала стрелять в упор:— Это за Андрея Ивановича... Это за Ефима Дмитриевича... Это вам, сволочи, за Евлампия...Она перечисляла своих убитых земляков, едва сдерживая рыдания, и стреляла по пленным, целя то в лоб, то в сердце. Караулившие пленных не мешались, удивлённо переговаривались:— Ну девка... ну палач...Семерых уложила Феня, на восьмом — только щелчок курка, выстрела не последовало, кончились патроны. Она отбросила наган в сторону подходившего Лепетченко и с плачем кинулась во двор вслед за подругой оплакивать её отца, только что ею отмщённого.Увидев подходившего Махно, караульные спросили:— А что с этими делать, батько?— Порубать к чёртовой матери. И только...Их рубили, ворча меж собой: «На кой мы их сюда тягали».По приказу батьки всех побитых чекистов, раздетых и разутых (обувка была на них добрая) вывезли за скотомогильник, побросали воронью на поживу.Трофеи достались богатые, более сотни коней с сёдлами, винтовки, два десятка пулемётов с тачанками, сабли, шашки, пистолеты. Хорошо вооружали «опричников».Расстрелянных селян х.оронили на кладбище в наспех сколоченных гробах. Выступил над братской могилой Махно, срывающимся голосом поклялся мстить за слёзы матерей и вдов, за осиротевших детей. Женщины тихо выли, мужики сморкались, кряхтели.Поминки начались уже при звёздах в одном из соседних дворов Кузьменков. Столы стащили чуть ли не со всей деревни, вместо скамеек приспособили нестроганные плахи, застелив их дерюжками. Лепетченко подсел к Фене, сказал ей негромко:— Возьми подарок, Феня.— Что это?— Наган с кобурой.— Аты?— Я себе маузер у чекистов снял.Помог ей обхватиться ремнём поверх платья, застегнул бронзовую пряжку. Шепнул:— Наган заряжен. Не забудь.— Спасибо, Саша.Феня чувствовала себя после всего пережитого опустошённой, никому не нужной, и этот «подарок» Лепетченки тронул какую-то струну в её сердце.После выпитого поминального стакана как-то полегчало на душе, потеплело внутри. После второго стакана совсем опьянела Феня, боялась упасть (стыд-то какой!). Когда все стали расходиться, сама не соображая, потянулась за Лепетченко, стараясь не потерять из виду его белую кубанку. А он брёл куда-то по улице, наконец вошёл в чей-то двор, полез на сеновал. Феня, постояв на улице, прошла через двор и по лесенке тоже полезла на сеновал. Из темноты раздался голос:— Кто там?— Это я, Саша, — сказала Феня, подползая на четвереньках.— A-а, Феничка. Давай сюда.Лепетченко поймал её мягкое плечо, помог лечь рядом.— Вот тут, милая.— Я хочу с тобой рядом.— Ты уже рядом, вот я. Спи.— Обними меня, Саша. Сними ремень, он мешает.Лепетченко проснулся, когда уже светало. Проснулся от всхлипывания девушки. Она сидела, заливаясь слезами.— Феня, что с тобой?— Ой, Саша, что я натворила, я же учительница. Я у.бийца. Как же я буду детей учить, они же ангелочки. А я? Нельзя, нельзя мне и за версту подходить к школе.— Успокойся, Феня, это пройдёт.— Нет, нет, — отрицательно трясла головой Феня. — Бог меня не простит. Я конченная.Галина хотела забрать с собой мать:— Что вам здесь делать, мама?— Нет, доченька, — упёрлась Доминика Михайловна. — Старика своего я не брошу, хочу рядом с ним лечь. И не уговаривай. Езжайте, ищите своё счастье, а я остаюсь.Отъезжая от родного пепелища, Галина, оглядываясь, долго смотрела на женскую фигурку, стоявшую там и махавшую ей рукой. Слёзы катились сами без спросу. Рядом сидела притихшая, осунувшаяся Феня Гоенко, перепоясанная жёлтым офицерским ремнём. Глаза её были сухими.В степи над скотомогильником чёрным снегом кружилось воронье, оттуда доносилось какое-то тявканье.— Лисичка явилась, — заметил кто-то многоопытный. — Есть чем будет ей поживиться.— Надо было хоть прикопать их, что ли, — сказал молодой парень. Другой зло возразил:— Пусть их волк прикапывает.20. Подзащитный КуриленкиВ штабе Махно, в Добровеличкове, над картой склонились Махно, Белаш, Чубенко, Щусь и Серёгин; у дверей сидели адъютанты Лютый, Троян и Лепетченко.— Сил у нас теперь достаточно, пора браться за Деникина, — говорил Махно. — Он уже под Орлом, а это чревато для Москвы.— Я думаю, первый удар надо нанести по Ново-Украинке, — сказал Белаш, ткнув пальцем в карту, — чтобы обезопасить себя с фланга.Зазвонил телефон, Махно снял трубку. На том конце послышался голос Куриленки:— Слушай, Нестор, к тебе доставили комиссара Дыбеца. Так?— Да.— Так вот, не вздумай его расстрелять. Слышишь?— Это не я решаю, Василий. Ты же знаешь, суд. А он большевик и этим всё сказано.— Он в первую очередь замечательный человек, Нестор. Если бы не он, меня бы Дыбенко расстрелял.— Вот даже как?— Именно так.— А за что ж тебя Дыбенко собирался шлёпнуть?— За то, что я махновец.— А теперь ты уже не махновец?— Нет. Я теперь комполка Красной Армии, Махно.— И что? Теперь не собираешься ко мне?— Нет.— Жаль, Вася. У меня уже и Калашников со своей бригадой, и Дерменжи, и Гавриленко. Почему ж тебе не хочется к нам?— Только не обижайся, Нестор. Потому что у тебя не армия, а бардак, толпа.У Махно обозначились желваки на скулах, признак приближения гнева.— Т-так, сынку, продолжай, топчи батьку.— Я тебе серьёзно, а ты сразу в бутылку.— Так вот, Вася, у меня сейчас в этом бардаке, как ты выражаешься, 35 тысяч штыков и 12 тысяч сабель. Это, считай, две армии. И мы берёмся наконец за Деникина. А ты со своим полком можешь драпать хоть до Москвы, там уже недалеко осталось. Именно эта «толпа» спасёт вас, «красножопых», о чём я очень сожалею.— Значит, ты по-прежнему против Советской власти?— Ох, и дурак ты, Вася, сколько со мной провоевал и ни хрена не понял. Я против большевиков и особенно против Чека, которая пытается забрать всю власть в стране. Ты что, ослеп? Ну ничего, Вася, они тебе скоро очи протрут; помяни моё слово, прибежишь к батьке.— Ну ладно, Нестор Иванович, не будем спорить. Вернёмся к Дыбецу, я прошу тебя, не тронь его. А?— Ты так о нём печёшься, словно он тебе отец родной.— Угадал, Нестор, угадал. Позволь тебе заметить, и среди большевиков есть хорошие люди.— Угу, как Троцкий, например, — съязвил Махно.— А причём тут Троцкий?— Он тоже, как и ты, ненавидит «толпу», борется за порядок. И ещё Ворошилов, вот два сапога пара.— Ворошилова уже убрали, на армии Егоров.— Давно было пора. Хотя жаль, мне очень хотелось с ним встретиться. Это — сволочь каких поискать. Одной рукой вручал мне орден, другой готовил западню. Хорошо Лева Голик отсоветовал ехать к нему.— Но я ж тебе сказал, Ворошилова уже нет.— Не горюй, Вася, такому ценному специалисту у большевиков всегда найдётся работа.— Ты опять уходишь от прямого ответа, Нестор. Я о Дыбеце, а ты мне о Ворошилове.— Ладно. Разберёмся.— Кстати, с ним вместе жена Роза, кажется, тебе знакомая.— Я сказал разберёмся, — Махно бросил трубку, потёр зябко руки. — Куриленко звонил.— Когда он придёт? — спросил Чубенко.— Не собирается. Ну да ладно, жареный петух клюнет, прибежит как миленький.— Жаль, — вздохнул Белаш. — Хороший командир, для кавалерии не сыщешь лучшего.— Слушай, Виктор, там у нас за караулом некий комиссар. Дыбец с женой Розой, ты бы сходил, поговорил с ним. Что-то Куриленко шибко о нём хлопочет. Розу-то я знаю по тюрьме, отличный товарищ. Анархистка. Неужто перекрасилась под мужа?— Дыбеца во время восстания в Новом Буге свои же арестовали и нам привели.— Знаю. Вот потолкуй с ним, что за человек. Не станет Куриленко за сволочь заступаться.Выписав на себя допуск и прихлопнув на него печать, Белаш отправился в караулку. Карнач встретил начальство корректно, без тени заискивания, что понравилось Белашу, тоже как и Куриленко любившему порядок. Видимо, у новоспасовцев это в крови.Начальник караула прочёл допуск, вполне удовлетворившись им, пригласил:— Прошу, товарищ Белаш. Он во второй камере.— С женой?— Нет, у нас женщины отдельно.И это понравилось начальнику штаба. Белаш вошёл в крохотную камеру, в полутьме едва угадав человека, сидевшего на голой койке.— Здравствуйте, Степан Семёнович.— Здравствуйте... кажется, Белаш?— Да. Виктор Фёдорович.— Что нового, Виктор Фёдорович?— Новое то, что следствие в отношении вас закончено, вы признаны виновным в преследовании махновцев и даже в расстреле их.— Ну, я догадываюсь о приговоре, — сказал Дыбец и пригласил: — Садитесь, товарищ Белаш, чего же стоите?Белаш присел на койку и, уже несколько освоившись с полумраком, рассмотрел лицо комиссара, оно и впрямь было привлекательным и умным.— Но у вас вдруг сыскался защитник.— Кто же?— Куриленко.— A-а, Вася, — улыбнулся Дыбец. — Отличный боец и товарищ.— Я знаю, мы с ним земляки. Он говорит, что вы его в своё время от расстрела спасли.— Да, было дело. Когда Махно оставил фронт и его объявили вне закона, Дыбенко вдруг звонит мне: «Пришли ко мне Куриленко». «Зачем?» — спрашиваю. «Надо», — отвечает. Ну, думаю, расстреляет ведь парня, у нас это скоро. Вызываю его к себе, говорю, так, мол, и так, дело дрянь, надо тебе, Вася, спрятаться. «Как спрятаться?» — спрашивает. А так: «Состриги этот свой соломенный хохол, а то его за версту видно. Посажу тебя в отдел снабжения, сапоги считать. Гроза пройдёт, явишься. Если вдруг налетит Дыбенко, заройся хоть в землю, нона глаза не являйся». И что думаешь? Дыбенко опять звонит: «Где Куриленко? Почему не прислал?» Отвечаю: «Исчез куда-то, товарищ начдив». Так что думаешь, через две недели приходит Куриленко и говорит: «Или расстреливайте, или дайте дело». Говорю ему: ничего тебе дать не могу, а вот если сам сформируешь кавалерийский полк... Он рад без памяти, на глазах слёзы: «Спасибо за доверие. Через неделю полк в конном строю пройдёт перед тобой». И что думаешь? Сформировал ведь именно за неделю. Да разве такого парня можно расстреливать?</blockquote>

Проверка