Меню
Главная
Форумы
Новые сообщения
Поиск сообщений
Наш YouTube
Пользователи
Зарегистрированные пользователи
Текущие посетители
Вход
Регистрация
Что нового?
Поиск
Поиск
Искать только в заголовках
От:
Новые сообщения
Поиск сообщений
Меню
Главная
Форумы
Раздел досуга с баней
Библиотека
Мияш "Одиссея батьки Махно"
JavaScript отключён. Чтобы полноценно использовать наш сайт, включите JavaScript в своём браузере.
Вы используете устаревший браузер. Этот и другие сайты могут отображаться в нём некорректно.
Вам необходимо обновить браузер или попробовать использовать
другой
.
Ответить в теме
Сообщение
<blockquote data-quote="Маруся" data-source="post: 387844" data-attributes="member: 1"><p>— Ты чего, Петя?</p><p></p><p>— Да вспомнил бомбы, которые мы с вами под подушкой у Харитины спрятали.</p><p></p><p>— Нашёл о чём вспоминать, — поморщился Махно. — Алёша, ты разослал листовки?</p><p></p><p>— Да. И крестьянские и солдатские.</p><p></p><p>— Вот, вы ночами дрыхли, а мы с Марченко листовки в типографии печатали. Одни для крестьян, чтоб подымались, другие для немецких солдат, чтоб не слушались командиров и переходили на нашу сторону.</p><p></p><p>— Перейдут, когда рак на горе свистнет, — усмехнулся Лепетченко.</p><p></p><p>— Зря смеёшься, Саша. Может, и не перейдут, но задумаются. Разложить врага тоже дорогого стоит.</p><p></p><p>— Может, не стоило отпускать Ермократьева, — сказал Марченко.</p><p></p><p>— Нет, Алёша, пусть он на Терновке раскочегаривает восстание. Чем больше таких очагов, тем лучше для общего дела. Рано или поздно полыхнёт по всей Украине. Я в это верю.</p><p></p><p></p><p>С утра Марченко и Лепетченко отправились по сотням сообщать о решении штаба: «Прячьте оружие, мы уходим. Вернёмся через две-три недели с новыми силами и тогда изгоним оккупантов».</p><p></p><p>Не все были довольны таким решением: «Зачем тогда огород городили?» Но когда слышали, что так велел товарищ Махно, возражений не высказывали. Соглашались: «Ну, Нестор Иванович знает чего делать надо».</p><p></p><p>У Махно, конечно, болело сердце за Гуляйполе, за своих земляков, но другого выхода он не видел. Утешал себя: «Мы бросили клич, мы показали пример, успели напечатать несколько тысяч листовок и распространить их. Пусть наша «свободная территория» просуществовала несколько дней, но она заронила надежду в сердца крестьян».</p><p></p><p>В отряд, который должен был встретить противника, включали только опытных бойцов-добровольцев, убеждённых анархистов-коммунистов. Формировал его лично Махно и многим, особенно молодым, отказывал:</p><p></p><p>— Верю, что хочешь драться, но потерпи малость. Когда мы воротимся, ударишь с тыла.</p><p></p><p>Более опытному бойцу говорил другое:</p><p></p><p>— Эх, братец, мы идём на прорыв, а ты на своём коне далеко не ускачешь. Будешь нас только задерживать. Не хочу брать греха на душу. Затаись. Потерпи. Вернёмся. Поможешь и только.</p><p></p><p>Впрочем восемнадцати летнему Пантелею Тютюнику Нестор не отказал, уж очень тот просился взять его с собой. Да и как не взять хорошего стрелка и пулемётчика. Отдавая список отряда Каретникову, Махно говорил:</p><p></p><p>— Ты в военном деле дока. Вот и командуй.</p><p></p><p>— М-да, — вздохнул тот, прочтя коротенький список. — Семнадцать бойцов, конечно, не войско. Но подразнить немцев можно.</p><p></p><p>— Не дразнить, Семён Никитович, а всё зло, которое они несут на Гуляйполе, переключить на себя, то есть на нас.</p><p></p><p>— Тогда, чтоб все мне подчинялись беспрекословно.</p><p></p><p>— Это само собой.</p><p></p><p>С утра выехали в поле на двух тачанках и верхами. Отъехав версты две от села, приискали ложок, где оставили коней и тачанки, с ними за коновода — Тютюника. Пантелей смолчал, хотя видно было, что недоволен такой ролью, рвался-то в бой. Нестор утешал:</p><p></p><p>— Ничего, Пантюша, ещё успеешь навоеваться. На всякий случай приготовь пулемёт на моей тачанке.</p><p></p><p>С собой взяли два ручных пулемёта «льюис» и винтовки, залегли на гребне, замаскировались меж копен сена.</p><p></p><p>Каретников, залёгший с пулемётом, предупредил:</p><p></p><p>— Без моей команды не стрелять. Кто выстрелит без команды, морду набью.</p><p></p><p>— Ну уж так уж, — усмехнулся Махно.</p><p></p><p>— В засаде важна выдержка, Нестор. И внезапность.</p><p></p><p>Ждать пришлось долго. Кое-кто уже и подрёмывать начал. Однако Марченко, наиболее зоркий, увидел первым:</p><p></p><p>— Кажется, появились.</p><p></p><p>И действительно, на окоёме в дрожащем мареве обозначилась колонна солдат.</p><p></p><p>— Теперь внимание, — подал голос Каретников. — Как только я начну, стреляем все разом.</p><p></p><p>Колонна приближалась, впереди на коне ехал офицер. Всё ближе, всё отчётливее лица. В засаде кое-кто начал волноваться:</p><p></p><p>— Чего там Каретник? Заснул, что ли?</p><p></p><p>— Отставить разговорчики, — прошипел Каретников. — Лютый?</p><p></p><p>— Что?</p><p></p><p>— Возьмёшь на мушку командира.</p><p></p><p>И опять томительно-тревожное ожидание первого выстрела. Колонна — уже вот она; слышен топот сапог и даже, кажется, дыхание солдат.</p><p></p><p>Наконец застрочил «льюис» Каретникова. Махно нажал спусковой крючок своего пулемёта. Затрещали винтовочные выстрелы, заклацали затворы.</p><p></p><p>Первые ряды колонны повалились сражённые. Меткам Лютый первым же выстрелом свалил командира. Строй рассыпался, многие, пригибаясь, бежали назад, другие — в сторону от дороги, некоторые, упав на землю, ползали, поднимая пыль.</p><p></p><p>Паническое бегство солдат развеселило повстанцев.</p><p></p><p>— Вот так их! Бегут тараканы, ха-ха-ха!</p><p></p><p>На дороге осталось лежать не менее двух десятков убитых, раненый конь, вздымая голову, жалобно ржал, вскидывая ноги.</p><p></p><p>— Лютый, пристрели животину.</p><p></p><p>— Всё я, да я.</p><p></p><p>— Заткнись. Исполняй приказ, — рассердился Каретников. — Марченко, Лепетченко, идите соберите винтовки.</p><p></p><p>Однако собрать всё не удалось, в воздухе запели пули, донеслись с вражеской стороны выстрелы.</p><p></p><p>— Назад, — приказал Каретников.</p><p></p><p>Марченко приволок четыре винтовки, Лепетченко — три, но зато успел снять с офицера бинокль и кобуру с пистолетом.</p><p></p><p>— Чего достал? — спросил Лютый.</p><p></p><p>— Парабеллум.</p><p></p><p>— Вообще-то это моя добыча, я офицера снял.</p><p></p><p>— Если снял, чего не брал? — огрызнулся Лепетченко, прилаживая себе на ремень кобуру. Потом подполз к Махно:</p><p></p><p>— Нестор Иванович, возьми бинокль, ты у нас главный, тебе видеть далеко надо.</p><p></p><p>— Командир-то Каретник.</p><p></p><p>— А ну его, — буркнул Лепетченко и отполз на своё место.</p><p></p><p>Нестор приложил к глазам бинокль, увидел солдат, залёгших в полуверсте и стрелявших по повстанцам довольно дружно. Повёл бинокль по горизонту налево, потом направо. И тут увидел за метёлками ковыля скачущих всадников. Крикнул:</p><p></p><p>— Семён, справа кавалерия!</p><p></p><p>— Всем отходить к тачанкам. Я попробую их задержать. Кому сказал?! Быстро!</p><p></p><p>— Так и у меня пулемёт, — возразил было Махно.</p><p></p><p>Оскалившись почти по-волчьи на Махно, Каретников выругался матерно:</p><p></p><p>— Живо метитесь к коням! Ну!</p><p></p><p>Все скатились в ложок, Нестор крикнул на ходу Лютому:</p><p></p><p>— Петя, живо на облучок и наверх, надо пособить Семёну. Развернись мигом.</p><p></p><p>Наверху трещал «лыоис» Каретникова. Махно бросил свой на дно тачанки, вскочил в неё и сразу к «Максиму», оттеснив от него Тютюника:</p><p></p><p>— Погодь-как, Пантюша.</p><p></p><p>Тачанка вымахнула вверх на бугор, быстро развернулась пулемётом в сторону конницы, и Махно открыл огонь. Тютюник подавал ленту. С земли короткими очередями стрелял Каретников.</p><p></p><p>Несколько кавалеристов упало вместе с конями, но это не сбило атаку, конники лишь рассыпались веером.</p><p></p><p>— Семён! — крикнул Махно. — В тачанку! Будем уходить.</p><p></p><p>Каретников вскочил с земли, прыгнул на подножку.</p><p></p><p>— Петя, гони, — крикнул Махно.</p><p></p><p>— Дай-ка я, — потянулся к «Максиму» Каретников.</p><p></p><p>— Сам справляюсь, — крикнул Махно, продолжая стрелять по «вееру» конников.</p><p></p><p>Однако, когда тачанка помчалась, всё более ускоряя бег, Махно перестал стрелять. Кузов так подлетал и раскачивался на рессорах, что напрочь исключал прицельный огонь.</p><p></p><p>Они уходили, огибая Гуляйполе справа, забирая всё далее на восток. Поскольку кавалеристы долго не отставали, Каретников дважды приказывал останавливать тачанку и стрелял по преследователям, нанося им ощутимый урон.</p><p></p><p>Наконец немцы отстали. Верховые повстанцы ускакали далеко вперёд и дожидались тачанку Махно.</p><p></p><p>— Нестор Иванович, куда правимся? — спросил Марченко.</p><p></p><p>— На Дибривку. В случае чего там отличный лес, в нём можно укрыться.</p><p></p><p><em><strong>10. Рождение батьки</strong></em></p><p>К Дибривке подошли ночью. Село располагалось за речкой Волчьей, через которую был проложен довольно широкий деревянный мост.</p><p></p><p>— Надо послать разведку, — сказал Каретников. — А ну там немцы или варта. Они нас на мосту перещёлкают, как куропаток. Шкабарня?</p><p></p><p>— Я, — отозвался боец.</p><p></p><p>— Ты бывший пограничник, давайте с Тютюником смотайтесь. Да не через мост, пониже от села вброд.</p><p></p><p>Разведчики вернулись через полчаса, уже по мосту. Шкабарня доложил:</p><p></p><p>— Никого нема. Можно въезжать.</p><p></p><p>— Гляди, Василий, ежели что — голову сыму, — предупредил Каретников.</p><p></p><p>Первыми на мост выехали тачанки, за ними — верховые. По приказу Каретникова все держали оружие на взводе, в любой момент готовые открыть огонь. Ехали шагом.</p><p></p><p>Но село спало, нигде ни огонька. Выехали на церковную площадь. Лютый, сидевший на облучке, обернулся, спросил:</p><p></p><p>— Может, здесь, Нестор Иванович?</p><p></p><p>— Нет, Петя, езжай в конец села, ближе к лесу. Тут нас запросто могут окружить.</p><p></p><p>За последней избой они свернули на обочину, остановились. Орали уже третьи петухи. Для сна времени уже не было, но бойцам требовалась передышка.</p><p></p><p>Разнуздав коней, пустили на попас. Сами валились на траву, блаженно потягиваясь.</p><p></p><p>— Петь, разнуздай наших, ослабь кореннику чересседельник, пусть пощиплют, — велел Махно Лютому.</p><p></p><p>— Може, распрячь?</p><p></p><p>— Не-не. Нельзя.</p><p></p><p>Из центра села послышался рожок пастуха, хозяйки стали выпускать коров.</p><p></p><p>Из-за жердяных воротец хаты выглянул мужик и тут же исчез. Вскоре появился мальчик, подошёл, спросил несмело:</p><p></p><p>— Дяди, вы кто?</p><p></p><p>— Мы свои, сынок, — улыбнулся Нестор. — Скажи батьке, пусть не боится.</p><p></p><p>Мальчик убежал, ещё в воротах радостно возвещая:</p><p></p><p>— То свои, тэту.</p><p></p><p>Мужик вышел, приблизился неспешно, увидев Махно, заулыбался:</p><p></p><p>— Нестор Иванович? Никак вы?</p><p></p><p>— Я. А что?</p><p></p><p>— Да нам тут бог знает что наговорили про вас, — мужик ухватил протянутую Нестором руку, тряс её радостно: — Говорили, ваш Махно утёк до Москвы, купил большой дом, живе як пан, за вас, дурней, и думки не мае.</p><p></p><p>— А кто говорил-то?</p><p></p><p>— Да вартовые.</p><p></p><p>— Давно они были у вас?</p><p></p><p>— Да дни три тому, вместе с немцами. У нас же в лесу Щусь с хлопцами ховается, они за ним гнались. Он там двух, аботрех помещиков побил и пожёг.</p><p></p><p>Махно повернулся, подозвал Лепетченку.</p><p></p><p>— Саша, ты чёрной гвардией командовал. У тебя, помнится, Щусь был в сотне?</p><p></p><p>— Был. Он сам здешний. Из матросов. Лихой парень.</p><p></p><p>— Отчаянный, — подтвердил мужик, — и хлопцы с ним наши, дибривские.</p><p></p><p>Поговорив с мужиком, Нестор послал в лес Тютюника и Трояна.</p><p></p><p>— Пантюша, найдите отряд, договоритесь с командиром о встрече. Ступайте.</p><p></p><p>Г де-то после обеда прискакал один Троян.</p><p></p><p>— Гаврила, а где Пантелей? — насторожился Махно.</p><p></p><p>— Его Щусь в заложники оставил.</p><p></p><p>— В какие ещё заложники?</p><p></p><p>— Он говорит, а вдруг вы вартой подосланы. Если, говорит, Махно не приедет, я этого Тютюника повешу.</p><p></p><p>— Хорошенькое дело.</p><p></p><p>— Он сказал, чтобы вы один ехали, без отряда.</p><p></p><p>— А как же я его найду?</p><p></p><p>— А я провожу. Там в лесу есть поляна, на ней и встретитесь.</p><p></p><p>Когда Махно явился на лесную поляну, то увидел стоявших полукругом человек двадцать конников-германцев.</p><p></p><p>«Ловушка», — решил Нестор и мигом повернул коня назад и в тот же миг услышал знакомый голос:</p><p></p><p>— Нестор Иванович, куда ж вы?</p><p></p><p>Махно обернулся и едва признал в подъезжавшем к нему венгерском гусаре Щуся.</p><p></p><p>— Феодосий — чёрт, ты ж меня напугал.</p><p></p><p>— А вы-то, — смеялся Щусь, — уже в штабс-капитанах обретаетесь. Чем же мы хуже?</p><p></p><p>Они съехались, сошли с коней, обнялись под одобрительные возгласы повстанцев.</p><p></p><p>— И как ты здесь оказался? — спросил Махно.</p><p></p><p>— Ну как? Вы же помните на конференции в Таганроге было решено к июлю вернуться в наш уезд. Вы махнули на Царицын, а мы — через фронт домой, чуть в лапы дроздовцам не попали.</p><p></p><p>— Кто этот Дроздовский?</p><p></p><p>— Деникинец. Рейдирует по Приазовью, вешает рабочих, крестьян налево-направо. Зверь.</p><p></p><p>— Что сейчас делаешь, Феодосий?</p><p></p><p>— Мы в основном помещиков громим, варту разгоняем. Бьём и немецкие разъезды, если попадаются.</p><p></p><p>— Сколько у тебя бойцов? Вижу многие в австрийской форме, кто в гетманской.</p><p></p><p>— Мы, когда берём в плен вартовцев, первым делом отбираем оружие, раздеваем, нам ведь одежда тоже нужна. А потом разгоняем.</p><p></p><p>— Расстреливаете?</p><p></p><p>— Ну, которые начальники, тех расходуем. А рядовых чё же? Многие мобилизованы, переходят к нам.</p><p></p><p>— Всё это хорошо, Феодосий, уничтожение помещиков, разгон варты. Ты знаешь, как дети дибривские тебя называют? Щусь — разбойник.</p><p></p><p>— Что с них взять? Дети, — усмехнулся Феодосий.</p><p></p><p>— Надо, брат, подымать весь народ на социальную революцию. И бить эту гидру — власть по головам, а не по хвосту.</p><p></p><p>— Чем бить-то? И с кем? С моей полусотней?</p><p></p><p>— Тут ты прав, с полусотней не навоюешь. Нужно подымать тысячи, десятки тысяч. Всех крестьян. Именно крестьяне могут смести любую власть. Наш учитель Кропоткин всё время это подчёркивает. Ну ладно, чего я тебя учу, ты сам понимаешь. Показывай свой лагерь.</p><p></p><p>Они направились вглубь леса. Забрались в самую чащобу. И наконец Щусь сказал:</p><p></p><p>— Вот наш «блиндаж».</p><p></p><p>Это, в сущности, была большая землянка, заглублённая до самой крыши. На земляном полу лежали раненые, все с оружием.</p><p></p><p>— Кто их лечит? — спросил Махно.</p><p></p><p>— Сами лечатся. Бабка Парамониха из села иногда наведывается, травку прикладывает, перевязывает.</p><p></p><p>— Лучше бы их в село переправить.</p><p></p><p>— Нельзя, державная варта то и дело является. Найдут раненого, запросто расстреляют. Тут, в Дибровке, как на грех, вартовского головы любовница, некая Филимончик, вот он и наезжает со всей кодлой.</p><p></p><p>— Я думаю, Феодосий, надо слить наши группы.</p><p></p><p>— Конечно. Гамузом сподручнее и батьку бити, — пошутил Щусь.</p><p></p><p>— Где тут у тебя мой заложник?</p><p></p><p>— А вон раненого поит.</p><p></p><p>— Пантюша, иди сюда, — позвал Махно.</p><p></p><p>Тютюник отложил ковшик, подошёл.</p><p></p><p>— Давай, Пантелей, быстренько к нашим, пусть правятся сюда в лес. Нечего там деревне глаза мозолить.</p><p></p><p>Вечером у костра Каретников, Махно, Щусь, Лютый и Марченко решали, что делать дальше? Все сходились на том, что надо идти в рейд по уездам и «обрастать» бойцами, добывать оружие, деньги. Но как быть с ранеными?</p><p></p><p>— Тяжёлых хочешь не хочешь придётся в селе оставить, — говорил Нестор, — а для легкораненых надо тачанки и чтоб на каждой пулемёт.</p><p></p><p>— На всех пулемётов не наберёмся, — сказал Щусь.</p><p></p><p>— Постепенно, не сразу, наберём. Каждая тачанка должна стать огневой точкой.</p><p></p><p>У костра появился встревоженный подросток, обратился к Щусю:</p><p></p><p>— Дядя Феодосий, в село варта наехала. Тятя послал сказать, что завтрева с утра они собираются вас у.бивать.</p><p></p><p>— Сколько их?</p><p></p><p>— Не знаю.</p><p></p><p>— Ну что? — оглядел Щусь собрание. — Надо готовиться к встрече.</p><p></p><p>— Надо разведку послать, — сказал Нестор. — Петя, позови Шкабарню.</p><p></p><p>Шкабарня понял всё с полуслова: сколько их, вооружение, где встали? И исчез в темноте вместе с подростком.</p><p></p><p>Воротился он уже за полночь.</p><p></p><p>— Значит, так, — начал Шкабарня, — их около сотни, табор разбили на церковной площади, на возах не менее пяти пулемётов.</p><p></p><p>— Немцы есть?</p><p></p><p>— Нет. Только вартовые.</p><p></p><p>— Секреты выставили?</p><p></p><p>— Не заметил. Я спокойно прошёл до самой площади. Вот часового на площади вроде выставили.</p><p></p><p>— Ну что? Встретим их на опушке, — полувопросительно сказал Щусь.</p><p></p><p>— Как ты думаешь, Семён? — спросил Махно Каретникова.</p><p></p><p>— Можно и так. Ну как мы у Гуляйполя, замаскировались, подпустили поближе и ударили.</p><p></p><p>— Они без разведки не пойдут. А разведка наверняка нас нащупает. Нет, тут что-то другое надо, — сказал Махно. — А что, если мы первыми нападём ни них. А?</p><p></p><p>— Вы что, Нестор Иванович, их вдвое больше нашего, — сказал Щусь.</p><p></p><p>— Ну и что? Ещё, кажется, Суворов учил бить врага не числом, а уменьем. Лучшая оборона — это нападение. Значит, так, — вдохновился сразу Махно. — Делимся на два отряда по тридцать человек. Ты, Щусь, заходишь с той стороны в село со стороны моста, мы отсюда, от леса, и идём с двух сторон к площади.</p><p></p><p>— Значит, пешими?</p><p></p><p>— Разумеется. Стук копыт часовой за версту услышит. Подходим к площади и забрасываем табор варты бомбами и гранатами. Уцелевших приканчиваем из винтарей. Ну как?</p><p></p><p>— По-моему, неплохо, — сказал Каретников.</p><p></p><p>— Отлично, — согласился Лютый. — То, что надо!</p><p></p><p>— А если дойдёт до рукопашной, — усомнился Щусь. — А мы ж, считай, все с ними в одной форме.</p><p></p><p>— Хорошее замечание, — согласился Нестор. — Чтоб отличить своих, всем на левый рукав повязать белые повязки.</p><p></p><p>Группа Щуся выехала на час раньше, ей предстояло далеко полями обогнуть Дибривку.</p><p></p><p>Уже начинало светать, когда Махно со своей группой вступил в село. Всем было строго наказано не разговаривать, соблюдать полную тишину, не бренчать оружием, бомбы бросать и стрелять следом за Махно. Часть бойцов пробиралась огородами и садами. Махно в сопровождении Лютого и Лепетченко шли по левой стороне улицы, держась у самых палисадников под нависшими из-за заборчиков деревьями.</p><p></p><p>И вдруг сзади истошно закричала женщина, выбежав на средину дороги.</p><p></p><p>— Хлопцы-ы-ы, спасайтесь. Злодии по вас идуть! — и кинулась к церкви.</p><p></p><p>За ней, выбежав с другого двора в исподней рубашке, бежала другая, крича:</p><p></p><p>— Держите суку вартовскую.</p><p></p><p>Лепетченко выхватил пистолет, но Махно, пытаясь соблюсти уже нарушенную тишину, прохрипел:</p><p></p><p>— Не стреляй. Заткни ей глотку.</p><p></p><p>Лепетченко бросился наперерез орущей бабе, она пыталась увернуться, он подножкой сбил её с ног и сходу дал пинком в зубы. Она захлебнулась кровью. Бежавшая в исподнем женщина вцепилась лежащей в волосы и стала бить её головой о дорогу, приговаривая:</p><p></p><p>— Ах ты, ****, ах, подстилка вартовская, — и обернувшись к Лепетченко: — Бегите до её хаты, синие ставни, там у неё голова вартовский ховается. Бегите, берите борова тёпленького.</p><p></p><p>Истошные крики любовницы вартовского начальника услышал часовой на площади и выстрелил вверх, поднимая в лагере тревогу. Но этот выстрел стал сигналом и для повстанцев. Кто уже успел приблизиться к площади, начал кидать гранаты. Открыли стрельбу. И хотя внезапность была сорвана и бой начался преждевременно, он застал вартовцев врасплох и к тому же в отсутствие своего командира.</p><p></p><p>Взрывы и треск стрельбы посреди села всполошил жителей. Заскрипели ворота, захлопали калитки, и по улице побежали к центру парни, мужики с ружьями, обрезами, а то и с вилами помогать повстанцам.</p><p></p><p>— Сдавайтесь! Вы окружены! — кричал Махно, потрясая пистолетом.</p><p></p><p>— Бросай оружие, — вторил Каретников.</p><p></p><p>Бой был скоротечен. Ещё толком не проснувшиеся гетманцы не смогли оказать серьёзного сопротивления. Гранаты, рвавшиеся среди табора и поражавшие многих вартовцев, мигом сломили уцелевшим волю к сопротивлению.</p><p></p><p>— Не стреляйте, не стреляйте, мы сдаёмся. Мы свои.</p><p></p><p>— Раз свои, бросай оружие.</p><p></p><p>Разоружённых уцелевших гетманцев сбили в одну кучу к церковной ограде, приказали сесть, и сбежавшиеся жители села внимательно их рассматривали, выискивая своих обидчиков.</p><p></p><p>Почитай всё село сбежалось на церковную площадь. Махно поднялся на телегу, обратился громко, почти торжественно:</p><p></p><p>— Дорогие товарищи! Поздравляю вас с первой победой над ненавистной властью державной варты.</p><p></p><p>— Ура-а-а, — завопили молодые густые голоса. — Да здравствует Махно-о-о!</p><p></p><p>Нестор улыбаясь поднял руку, прося тишины. Кто-то из первых рядов крикнул:</p><p></p><p>— Нестор Иванович, будь нашим батькой.</p><p></p><p>Предложение было столь неожиданным, что Махно несколько замешкался. А толпа подхватила:</p><p></p><p>— Батько-о... Батько-о.</p><p></p><p>Переждав шум, Махно заговорил:</p><p></p><p>— Я анархист-коммунист, товарищи, а потому воля народа для меня закон. Спасибо за высокую честь, я постараюсь оправдать её.</p><p></p><p>Далее Нестор начал говорить, что дибривская победа это только начало социальной революции против власти гетмана и немецкой оккупации, что скоро поднимется вся Украина и сбросит с себя гнёт буржуазии и капитала и над землёй воссияет солнце свободы и счастья для всего трудового крестьянства. Закончил он призывом вступать в повстанческую армию, брать в руки оружие и бить врага до полной победы. На митинге дибривчане единодушно постановили: «Хлеб убран, и хлопцам в самый раз идти да батьки Махно, воевать злодиев гетманцев и немцев».</p><p></p><p>Хлопцев записалось более двухсот человек, но вот оружия набрали едва для половины.</p><p></p><p>— Будем в бою добывать, — сказал Каретников.</p><p></p><p>Вечером, когда усталый Махно добрался до горницы правления и стал убирать с канцелярского стола бумаги, чернильницы, готовя себе ложе для сна, туда явилась девушка.</p><p></p><p>— Нестор Иванович, я только что говорила с Гуляйполем.</p><p></p><p>— С кем?</p><p></p><p>Звонила знакомая телефонистка Зина. Она велела передать вам, что немцы собираются идти на Дибривку, готовят пушки.</p><p></p><p>— Не сказала, когда выступают?</p><p></p><p>— Сказала, что дня через два. Она обещала ещё позволить, когда они выступят.</p><p></p><p>— А ты что? На телефоне?</p><p></p><p>— Да, я местная телефонистка.</p><p></p><p>— Спасибо, милая, за сообщение. Всё, что узнаешь нового, докладывай мне сразу в любое время суток.</p><p></p><p>— Хорошо, — отвечала девушка.</p><p></p><p>Нестор, собравшийся уже укладываться на столе, заметил, что девушка мнётся, не спешит уходить.</p><p></p><p>— У тебя что-то ещё есть?</p><p></p><p>— Да. Но... Я не знаю как сказать... Оно личное, для вас.</p><p></p><p>— Личное? — насторожился Махно. — Что с мамой, с братом?</p><p></p><p>— Не, не, не, — замахала девушка руками. — Совсем другое, но тоже неприятное.</p><p></p><p>— Ладно, говори. Кстати, как тебя звать?</p><p></p><p>— Тина.</p><p></p><p>— Говори, Тина, не тяни.</p><p></p><p>— Ваша жена, Нестор Иванович, вышла замуж.</p><p></p><p>— Кто это тебе сказал?</p><p></p><p>— Зина же. Ей, жене вашей, сообщили, что вы убиты, и она вышла за какого-то коммунара.</p><p></p><p>— Но у неё ж мой ребёнок.</p><p></p><p>— Он умер, едва родившись.</p><p></p><p>— Ну что ж, — помолчав, заговорил Махно, — не станем винить её. Время такое, Тина, время. А она живой человек. Правильно сделала, не стала ждать покойника.</p><p></p><p>Нестор расстегнул ремень, снял вместе с портупеей и кобурой, положил под голову.</p><p></p><p>— Мне можно идти? — тихо спросила девушка.</p><p></p><p>— Да, Тина, ступай. Будем отдыхать. С утра дел невпроворот.</p><p></p><p>Девушка вышла бесшумно, даже дверью не скрипнула. Махно лёг на кобуру и мгновенно уснул. Показалось, что только закрыл глаза, как его тронули за плечо. В полумраке увидел у самого стола силуэт девушки.</p><p></p><p>— Тина? Что случилось? Сообщение?</p><p></p><p>— Нет. Я принесла вам подушку, Нестор Иванович. Нельзя же без неё. Вот.</p><p></p><p>Подушка оказалась огромной.</p><p></p><p>— У-ух, — обрадовался Махно и молвил игриво: — Тут на двоих места хватит, — и ухватил мягкую тёплую руку девушки. — Ну?!</p><p></p><p>— Я только разуюсь, — прошептала Тина и склонилась над ботинками, развязывая шнурки.</p><p></p><p><strong>ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ</strong></p><p><img src="http://loveread.me/img/photo_books/80244/strela.jpg_1" alt="" class="fr-fic fr-dii fr-draggable " style="" /></p><p><strong>СПАСЕНИЕ МОСКВЫ</strong></p><p>Нам не страшна та Красная Армия, которая стоит</p><p></p><p>на фронте, нам страшна армия, стоящая в тылу.</p><p></p><p><em>А.И. Деникин</em></p><p><em><strong>1. И только...</strong></em></p><p>Отряд Махно уходил ночью в степь берегом реки, провожаемый зловещим заревом пожарищ пылавшей Дибривки. Там хозяйничали оккупанты.</p><p></p><p>— Надо было всё же дать им бой, — ворчал Щусь.</p><p></p><p>— И положить весь отряд, — отвечал ему в тон Махно. — У них пушки, пулемёты. А у нас? Половина отряда с палками.</p><p></p><p>— Обидно, — не унимался Щусь. — Жгут ведь гады.</p><p></p><p>— Ничего, ничего, Феодосий, от этих пожаров тоже великая польза нашей революции.</p><p></p><p>— Смеёшься, батько?</p><p></p><p>— Не смеюсь, а точно тебе говорю, чем больше они будут зверствовать, тем выше будет волна крестьянского восстания, тем больше будет бойцов в нашем отряде. И только.</p><p></p><p>Начался почти безостановочный рейд Махно по уездам губернии. В каждой деревне Нестор устраивал митинги, вбивая в лохматые крестьянские головы простые и понятные им истины: «Всякая власть — враг народа! Поэтому подлежит ликвидации. Кто душит вас налогами? Власть! Кто насылает на вас карателей? Всё она же. Кто отнимает у вас хлеб, ваши копейки? Опять же она».</p><p></p><p>Словно снежный ком, катящийся с горы, разрастался махновский отряд. Уже более сотни тачанок колесило по дорогам гуляйпольщины, появляясь там, где их меньше всего ждали. Помещики, заслыша имя Махно, бежали из своих поместий куда глаза глядят. Застигнутые расстреливались без всякой пощады, со всем семейством.</p><p></p><p>Перед своей вольницей батько Махно тоже выступал с вполне понятными лозунгами: «Наш враг буржуи и капиталисты. Запомните! Если кто из вас обидит крестьянина или бедняка, собственной рукой расстреляю из этого маузера».</p><p></p><p>Маузер в руках батьки был очень убедительным аргументом, тем более что из него Нестор Иванович навскид пробивал подкинутую шапку или рукавицу.</p><p></p><p>За ним безуспешно гонялся вооружённый до зубов карательный полк, имевший в своём распоряжении не только пушки, пулемёты и кавалерию, но и броневики на резиновом ходу.</p><p></p><p>Не брезговал Махно и банками, деньги ему тоже годились. С самого начала он положил за правило: за фураж и продукты, за постой и уход за ранеными платить крестьянам. «Мы — не власть, — говорил Нестор, — чтобы обдирать мужиков. Если не возьмут денег, надо обязательно поблагодарить. И только».</p><p></p><p>Частенько посреди степи останавливали пассажирский поезд. Махно командовал Чубенке:</p><p></p><p>— Алёша, на кассу.</p><p></p><p>И тот мчался со своими помощниками к почтовому вагону, «снимать кассу». Самые ушлые хлопцы шли по вагонам, успокаивая пассажиров:</p><p></p><p>— Спокойно, граждане, нам нужны только офицеры и буржуи. Остальных не касаемо.</p><p></p><p>Офицеров выталкивали из вагонов и тут же расстреливали. У буржуев проводили экспроприацию:</p><p></p><p>— Делиться надо, граждане.</p><p></p><p>На перегоне между Чаплином и Синельниковом остановили поезд, в котором ехала делегация Белого Дона на переговоры с гетманом. Генерал, возглавлявший её, выразил протест:</p><p></p><p>— Мы дипломатическая миссия и имеем иммунитет.</p><p></p><p>— Ваши офицеры, отстреливаясь, ранили у меня двух бойцов, — сказал Махно и съязвил: — Оттого у вас теперь иммунитету нету. — И приказал: — В расход. И только.</p><p></p><p>Всю делегацию расстреляли, а Лепетченко принёс Нестору крохотный браунинг с выложенной перламутром рукояткой.</p><p></p><p>— Возьми, батька, генеральскую цацку.</p><p></p><p>Махно повертел в руке браунинг, сказал с восхищением:</p><p></p><p>— Делают же, гады, такую красоту. А? Тина, держи подарок.</p><p></p><p>— Спасибо, Нестор Иванович.</p><p></p><p>В каждом селе, где только была телефонная связь, Тина отправлялась на почту, садилась к телефону и, пользуясь тем, что была заочно знакома почти со всеми работниками связи губернии, выясняла обстановку.</p><p></p><p>Возвращалась Тина к штабной тачанке с обстоятельным докладом батьке. Выслушав её, Нестор хвалил:</p><p></p><p>— Умница.</p><p></p><p>Иногда чмокал в щёчку, не стесняясь присутствующих. Впрочем, адъютанты и все штабные относились к этому вполне лояльно: жена батькина. А то, что не венчана, кому какое дело.</p><p></p><p>Разведка у Махно была поставлена на широкую ногу и даже не его стараниями. Все мирные крестьяне, а особенно женщины, считали своим долгом сообщать батьке, где стоят немцы, куда двинулись, сколько у них пушек, сколько солдат, коней, где «ховаются гетманцы».</p><p></p><p>Именно это помогало Махно избегать встреч с большими силами врага и захватывать врасплох малые подразделения.</p><p></p><p>А однажды Тина сообщила:</p><p></p><p>— Нестор, в Гуляйполе только караул остался.</p><p></p><p>— А полк?</p><p></p><p>— На Орехов двинулся.</p><p></p><p>— Что они там потеряли?</p><p></p><p>— Кто-то им сказал, что там Махно.</p><p></p><p>— Эге, орлы, даёшь Гуляйполе, — весело сообщил Нестор своим командирам. — Аллюр три креста. Марченко с конницей вперёд, мы следом.</p><p></p><p>И запылили тачанки, и перекликались меж собой весело бойцы:</p><p></p><p>— Даёшь Махноград!</p><p></p><p>За несколько дней до этого Махно отпустил в Гуляйполе Тютюника повидать старуху-мать и заодно разведать обстановку.</p><p></p><p>В Гуляйполе Марченко во главе конницы влетел почти без единого выстрела. Постовые на въезде быстро сориентировались и закричали едва не хором:</p><p></p><p>— Ми стреляй нихт!</p><p></p><p>А когда появились тачанки, по улицам уже бежали мальчишки, вопя от восторга:</p><p></p><p>— Наши-и-и-и... Ур-ра-а-а, наши-и-и!</p><p></p><p>На крыльце дома, где размещался штаб, стоял Марченко. Он, видимо, ждал Махно, чтобы ему доложить. Но на лице его Нестор не увидел радости.</p><p></p><p>— Что случилось, Алёша?</p><p></p><p>— Тютюник... там на площади... Повешен.</p><p></p><p>— Пантелей?</p><p></p><p>— Да, да, — кусая губы, отвечал Марченко. — Это он отправил немцев на Орехов, чтобы от нас отвести.</p><p></p><p>Махно засопел, хмурясь, и спросил:</p><p></p><p>— Караул взял?</p><p></p><p>— Да. Все сдались.</p><p></p><p>— Расстрелять.</p><p></p><p>— Батько? Нестор Иванович, ты что? Я им жизнь обещал.</p><p></p><p>Нестор вдруг сорвался, закричал:</p><p></p><p>— Ты им жизнь, а они Пантелею?!</p><p></p><p>— Но не они же, то офицеры, батько. Командир полка приказал.</p><p></p><p>— Среди пленных есть офицеры?</p><p></p><p>— Есть.</p><p></p><p>— Сколько?</p><p></p><p>— Двое. Начальник караула и какой-то интендант.</p><p></p><p>— Веди обоих к виселице и расстреляй под Пантелеем.</p><p></p><p>— Но...</p><p></p><p>— Никаких «но». Исполняй. Хоть это будет малой платой за его молодую жизнь.</p><p></p><p>Махно повернулся круто и направился к своей тачанке. Увидев подъехавшего Щуся, сказал ему:</p><p></p><p>— Феодосий, едем на телеграф.</p><p></p><p>Прибыв на телеграф, они прошли в аппаратную. Телеграфист, увидев их, вскочил.</p><p></p><p>— Сиди, друг, — кивнул ему Нестор. — Стучи в Александровск. Так, — он на насколько мгновений задумался. — Пиши. Военному коменданту города Александровска. Повстанческая армия свободной Гуляйпольской территории требует немедленно освободить из тюрьмы всех гуляйпольцев, томящихся там со времени Украинской Рады, особенно ниже названных товарищей — Саву Махно, Филиппа Крата, Прохора Коростылева, Александра Калашникова, Михаила Шрамко. При невыполнении требований штаб повстанческой армии двинет свои силы на Александровск, и тогда не будет никакой пощады ни лично вам, ни всем врагам трудового народа. Подписи батько Махно и адъютант Щусь.</p><p></p><p>Телеграфист кончил стучать, спросил:</p><p></p><p>— И это всё?</p><p></p><p>— А что ещё надо?</p><p></p><p>— Ну, я думаю, запросить ответ на ваше требование.</p><p></p><p>— Да, да, ты совершенно прав. Стучи: ответ ждём у аппарата.</p><p></p><p>Постояв несколько минут возле телеграфиста, Махно сказал:</p><p></p><p>— Мы будем на крыльце. Позовёшь, когда придёт ответ.</p><p></p><p>— Хорошо. Я им ещё напомню.</p><p></p><p>У крыльца уже были Каретников, Лепетченко, Чубенко и ещё несколько гуляйпольцев.</p><p></p><p>— Алёша, — обратился Махно к Чубенко. — Надо организовать п.охороны Пантелея. Чтоб с оркестром, с салютом, как положено. Матери его выдай две тысячи.</p><p></p><p>— Исполню, Нестор Иванович.</p><p></p><p>— Семён, озаботься заставами.</p><p></p><p>— Да я уж выслал разъезды в сторону Полог и Орехова, — сказал Каретников.</p><p></p><p>Среди толкущихся гуляйпольцев началось вдруг какое-то движение, перепирательство.</p><p></p><p>— Что там случилось? — спросил Махно.</p><p></p><p>— Да вот, Нестор Иванович, с немецкой колонии Горькой ходок со слезницей. На твоих хлопцев брешет бог весть шо.</p><p></p><p>— Что там?</p><p></p><p>— Давай выходи, говори.</p><p></p><p>Перед крыльцом появился мужчина в приличном одеянии, чем всегда отличались немецкие колонисты.</p><p></p><p>— Нестор Иванович, позавчера на нашу колонию налетел отряд, — начал он нерешительно. — Стали требовать деньги, отбирать драгоценности, говорят, мы, мол, махновцы, что ты велел вроде всё отбирать. Убили двух человек, насилуют наших девушек.</p><p></p><p>— Так и говорят? — нахмурился Нестор.</p><p></p><p>— Да, да, мы махновцы, говорят. Пьют. Куролесят.</p><p></p><p>— Сколько их?</p><p></p><p>— Двадцать два человека.</p><p></p><p>— Ну что скажешь, Каретник? — взглянул Махно на Семёна.</p><p></p><p>— Что говорить? Это не наши. Какие-то уголовники под тебя работают.</p><p></p><p>— Т-так. — Нестор обернулся к Щусю: — Феодосий, бери своих и с этим ходоком живо в Горький. Арестуй бандитов. И если всё так, как он говорит, расстреляй моим именем прямо там на площади, сказав народу, что это не махновцы, а самозванцы-бандиты. И только.</p><p></p><p><em><strong>2. Взятие Екатеринослава</strong></em></p><p>Как и предсказывал Нестор насчёт Скоропадского, гетман не долго продержался у власти. К ноябрю восемнадцатого армия оккупантов, поддерживавшая его и усмирявшая волнующееся население, сама заразилась революционным духом. Солдаты открыто не подчинялись офицерам, часто полки самовольно уходили к железнодорожным станциям, силой занимали эшелоны и требовали отправки домой. Иногда доходило до перестрелок между офицерами и солдатами. На этой мутной волне и укатил в Германию Скоропадский. В Киеве гетмана свергла Украинская социал-демократическая партия, возглавляемая Петлюрой и Винниченко и провозгласившая образование Украинской народной республики с верховной властью Украинской Директории.</p><p></p><p>Первым же декретом новой власти была амнистия политическим заключённым.</p><p></p><p>Вернулся домой из Александровской тюрьмы и Сава Махно вместе с другими гуляйпольцами. Заросший, худой, грязный, обовшивевший, явился он на родное подворье. Нестор отправился со старшим братом в баню «отпаривать тюремные косточки».</p><p></p><p>— А мы ещё при гетмане требовали у Александровского коменданта вернуть вас домой, угрожая уезду оружием. И знаешь, что он ответил? Очень даже вежливо сказал, мол, пока я комендантом, ни один волос не упадёт с головы наших заключённых. Но отпуск им может дать только суд, и я, мол, сразу, с удовольствием исполню постановление суда. Так что с нами, брат, считаются.</p><p></p><p>— Считаются, говоришь? А чего ж Каховскую не отпустили?</p><p></p><p>— Это ту, которая стреляла в генерала?</p><p></p><p>— Нуда.</p><p></p><p>— Вот сволочи. Впрочем, не верю я в социал-демократство Петлюры. Хамелеон. Он ещё в Центральной Раде ходил в министрах и при гетмане был не последним. А в Директории на самом верху оказался. Шовинист. Такие не исправляются. Мы ещё хлебнём с ним.</p><p></p><p>— А може, всё устроится?</p><p></p><p>— О чём ты говоришь, Сава? Директория хочет оторвать Украину от России. А кому это в Москве понравится? Опять «кацапы та жиды, геть с неньки Украины». Мы это уже слышали. С Дона начинает давить Деникин. С ним тем более никакого мира не будет. Так что драка грядёт великая, и первейшая наша забота теперь — оружие.</p><p></p><p>В штабе гуляйпольских повстанцев появился посланец Екатеринославских большевиков, поручик Просинский. Проверив его полномочия, Нестор спросил:</p><p></p><p>— Мы послали вам своего представителя, вы ввели его в Ревком?</p><p></p><p>— Да, товарищ Марченко — член Екатеринославского Ревкома.</p><p></p><p>— Так, что у вас стряслось, товарищ Просинский?</p><p></p><p>— Ещё в первой половине декабря по решению городской конференции коммунистической партии большевиков у нас прошли выборы в Екатеринославский совет рабочих депутатов. Заседание совета началось 21 декабря, но явились петлюровцы и разогнали его.</p><p></p><p>— Этого стоило ожидать, — заметил Махно.</p><p></p><p>— Большевики призвали трудящихся в знак протеста объявить забастовку. Петлюровцы разгромили ревком и его членов изгнали из города.</p><p></p><p>— И где вы сейчас? — спросил Махно.</p><p></p><p>— Мы в Нижнеднепровске. На заседании ревкома было принято решение звать вас на помощь.</p><p></p><p>— А у вас что, своих сил нет?</p><p></p><p>— В нашем распоряжении всего две роты.</p><p></p><p>— М-да. Чем же Петлюра отличается от Скоропадского, — задумчиво молвил Нестор. — Тем, что объявил амнистию? Так и то, я слышал, На ней настаивал Винниченко, а Петлюра упирался.</p><p></p><p>— Ну так как, товарищ Махно? Поможете?</p><p></p><p>— Помочь мы готовы, но вот с оружием у нас трудно.</p><p></p><p>— Господи, в Екатеринославе оружия навалом. Петлюровцы недавно белогвардейский корпус разоружили. Винтовок горы, пулемётов десятки, пушки.</p><p></p><p>— Ну что, Петя, — взглянул Махно на Лютого. — Попробуем?</p><p></p><p>— Надо помочь. Тем более что Каретник со своим отрядом уже в Синельникове. Это же в двух шагах от Екатеринослава. Да и оружие нам не помешает.</p><p></p><p>26 декабря Махно с батальоном гуляйпольцев и отрядом Каретникова прибыл в Нижнеднепровск. На вокзале их встретил Марченко.</p><p></p><p>— Ну, Алёша, какова здесь обстановка?</p><p></p><p>— У большевиков, если с полтысячи бойцов наберётся, так это хорошо. Прибыл ещё эсеровский отряд — человек двести. И вот вы с Каретником. Одна надёжа, что в городе помогут подпольщики.</p><p></p><p>— А они там есть?</p><p></p><p>— Есть, говорят.</p><p></p><p>— Сколько?</p><p></p><p>— А кто их считал? Но откладывать нельзя, батько, ни на день.</p><p></p><p>— Что так?</p><p></p><p>— Из Кременчуга полковник Самокиш ведёт отряд сичевиков для укрепления петлюровского гарнизона. Нам до его прихода надо выхватить из города оружие.</p><p></p><p>— Так ты считаешь, что большевики не удержат город?</p><p></p><p>— Они надеются, что им Харьков поможет. Идём, батько, ревкомовцы вас ждут.</p><p></p><p>Когда они вошли в комнату, где заседал Ревком, состоявший более чем из десяти человек, с председательского места поднялся бородатый мужчина в полувоенном френче, представился:</p><p></p><p>— Военком Мартыненко.</p><p></p><p>— Батько Махно, — подал ему руку Нестор.</p><p></p><p>Военком стал представлять ему других членов, и когда дошёл до комиссара тюрем Степанова, Нестор прищурясь отчеканил:</p><p></p><p>— Товарищ Степанов, как только возьмём город, извольте выпустить из тюрем всех.</p><p></p><p>— Но, товарищ Махно, там же есть элементы...</p><p></p><p>— Я повторяю: всех, — отрубил Махно.</p><p></p><p>Степанов обескураженно взглянул на военкома: что, мол, городит этот батько? Мартыненко примирительно махнул ему рукой:</p><p></p><p>— Ладно, ладно, Леонид, без работы не останешься. Товарищ Махно, на заседании ревкома единогласно решено назначить вас главнокомандующим Советской Революционной рабоче-крестьянской армией Екатеринославского района.</p><p></p><p>— Спасибо за доверие, товарищи. — Нестор сел к столу на председательское кресло. — Мне сдаётся, вы уже обсуждали, как вернуть Екатеринослав.</p><p></p><p>— Да, тут высказывались соображения, — сказал Мартыненко.</p><p></p><p>— В моём штабе принято серьёзные задачи обсуждать коллегиально, — заговорил Махно. — Помните: одна голова хорошо, а две лучше. Каковы ваши соображения?</p><p></p><p>— Я предлагал ночью перейти реку по льду и атаковать позиции петлюровцев, — сказал Мартыненко.</p><p></p><p>— Я тоже согласен с военкомом, — вставил Панченко.</p><p></p><p>— Может, есть другие предложения? — спросил Махно, оглядывая членов ревкома и командиров. — В таком случае, поскольку я главнокомандующий, прошу слушать меня. Во-первых, переход по льду не годится. Петлюровцы на белом снегу будут щёлкать нас, как куропаток. А если ещё ударят снарядами, наделают полыней, то половину бойцов утопят. Поэтому сделаем так: пускаем по железной дороге через мост поезд с ремонтными рабочими. За их спинами укроется отряд гуляйпольцев под моей командой. Поезд должен проскочить до вокзала. Неожиданное появление на перроне повстанцев, я уверен, вызовет среди петлюровцев панику. Мы мгновенно захватываем вокзал, развиваем успех. Где у них главный штаб?</p><p></p><p>— Провиантская, десять.</p><p></p><p>— Этот штаб на первом этапе становится главной целью повстанцев. За нами по мосту переходят отряды Каретникова и советские роты Соколова и Панченко.</p><p></p><p>— Когда начнём? — спросил Соколов.</p><p></p><p>— Завтра в 5 утра. Как раз первый день Рождества и петлюровцы меньше всего будут готовы к бою. Наверняка многие перепьются, — Махно усмехнулся. — Вот мы их и поздравим с праздничком. Товарищи Соколов и Панченко ведут свои роты на мост по моему сигналу. Я пущу ракету.</p><p></p><p>— Но, товарищ Махно, охрана на мосту может поднять тревогу, увидев поезд.</p><p></p><p>— Охрану надо приучить к нему. Для этого пусть сегодня же ремонтники два-три раза продефилируют туда-сюда на платформе, прищепив к ней три товарных вагона, в которые я утром и погружу свой отряд.</p><p></p><p>Когда стали расходиться с совещания, Махно уже на улице сказал Марченко:</p><p></p><p>— Алёша, найди Чубенко и организуй с ним бригаду из наших здоровых хлопцев. Как только мы высадимся на перроне, пусть они сразу загружают в вагоны оружие, патроны и обмундирование. В драку чтоб не лезли. Обойдёмся без них.</p><p></p><p>Грузились гуляйпольцы в вагоны без четверти пять, рассветом ещё и не пахло. На паровоз, к машинисту, Махно послал Чубенко:</p><p></p><p>— Ты был машинистом, знаешь эту премудрость. Проследи, чтоб поезд остановился точно у перрона, и потом заставишь проманеврировать куда надо к складам с оружием.</p><p></p><p>Через мост проехали, не увидев ни одного из сторожей, видимо, собравшихся в караульные будки и отмечавших Рождество.</p><p></p><p>На перроне городского вокзала, куда выскочили из вагонов гуляйпольцы, никого не оказалось, но перрон был завален винтовками и обмундированием.</p><p></p><p>— Чубенко, за дело! Остальные за мной! — крикнул Махно и, вынув маузер, ворвался в вокзал. Из вокзала кинулись к выходу на площадь находившиеся там петлюровцы, толкаясь и давя друг друга. Большинство их были без оружия.</p><p></p><p>Едва оказавшись на площади, Махно крикнул:</p><p></p><p>— Лютый, ракету!</p><p></p><p>Хлопнула ракетница, взвилась искрящаяся звезда, и только теперь засвистели пули.</p><p></p><p>Как и полагал Махно, петлюровцы отстреливались вяло, лишь на Провиантской из штабных окон застрочили пулемёты, сразу уложив на землю атакующих.</p><p></p><p>Нестор, увидев две пушки, бросился к ним.</p><p></p><p>— Кто командир?</p><p></p><p>— Я, — явился перед ним фейерверкер.</p><p></p><p>— Шаровский?! — ахнул Нестор. — Ты, сукин сын?!</p><p></p><p>— Я, Нестор Иванович. Командуйте, чё надо.</p><p></p><p>— Видишь пулемёты? Дай пару осколочных по штабу.</p><p></p><p>— Это мы запросто, — кинулся Шаровский к прицелу. — Для своих не жалко.</p><p></p><p>И влепил точно два снаряда по окнам штаба. Пулемёты смолкли. Гуляйпольцы поднялись в атаку.</p><p></p><p>— Спасибо, Вася! — крикнул Махно Шаровскому. — Ты реабилитирован.</p><p></p><p>Медленно занимавшийся рассвет застал Екатеринослав в трескотне перестрелки. Стрельба слышалась со всех сторон, то учащаясь, а то почти затихая. К вечеру смолкла.</p><p></p><p>Махно не поленился, отыскал Шаровского.</p><p></p><p>— Вася, все пушки кати к вокзалу, там наши грузят оружие в вагоны. Снаряды тоже не забудь.</p><p></p><p>Комиссар тюрем товарищ Степанов явно не спешил исполнять приказ главнокомандующего, поэтому на следующий день с утра все тюрьмы и подвалы с заключёнными открывали гуляйпольцы.</p><p></p><p>— Выходь, товарищи. Батько Махно не велить по тюрьмах сидеть. Та швидчей, швидчей.</p><p></p><p>Город мигом наполнился лихой публикой, знавшей одно ремесло — разбои и воровство. За старое они и принялись ещё «швыдчей». Двое из них тащили узлы от базара и наскочили на Махно. Оба ражие, здоровые, Нестор им едва по плечо был.</p><p></p><p>— Эт-то, что такое?! — спросил он строгим голосом, но, увы, едва ли не женским.</p><p></p><p>— А тебе что за дело, сопляк? — прорычал один.</p><p></p><p>— Дай ему, Митька, по мусалу за любопытство.</p><p></p><p>Лютый, стоявший за спиной батьки, потянулся было к кобуре, но не успел. Махно сам среагировал мгновенно и уложил обоих из револьвера.</p><p></p><p>Тут же нашлась и хозяйка узлам: она бежала за грабителями, и боясь их, и на что-то надеясь.</p><p></p><p>— Ой, хлопчики, — причитала она. — Великое вам дякуй. Ци злодии мого чоловика трохи не забили. Ой, шо ж творится! О, господи!</p><p></p><p>Она схватила спасённые узлы и побежала назад, продолжая причитать.</p><p></p><p>Махно хмурясь сунул револьвер в карман.</p><p></p><p>Лютый решил польстить батьке:</p><p></p><p>— Доброе дело створил, Нестор Иванович.</p><p></p><p>— Уж куда добрей, — проворчал Махно.</p><p></p><p>На следующий день грабители подожгли на базаре несколько лавок, пытаясь поживиться в суматохе. В ревкоме Мартыненко, подзуживаемый Степановым, выговаривал Нестору:</p><p></p><p>— Разве ж так можно, товарищ Махно, без согласия ревкома, самовольно выпустить всю сволочь на улицу?</p><p></p><p>Батька хмурясь сидел на краю стола и писал воззвание: «...При занятии города Екатеринослава доблестными партизанскими революционными войсками, во многих частях города усилились грабежи, разбои и насилия... Я, именем партизан всех полков, объявляю, что разбои и насилия будут мною пресекаться в корне. Каждый преступник, особенно прикрывающийся именем махновца, будет расстреливаться. Главнокомандующий батько Махно».</p><p></p><p>— Прошу немедленно отпечатать и расклеить по городу. Я уже двух таких шлёпнул. А если понадобится, и двести пущу в расход.</p><p></p><p>Сразу же по взятии города был создан новый Екатеринославский губернский ревком во главе с военкомом Григорием Мартыненко, в который вошли только большевики.</p><p></p><p>Явившийся в гостиницу Марченко, кривясь в усмешке, сказал Нестору:</p><p></p><p>— Выкатили меня, батька.</p><p></p><p>— Откуда?</p><p></p><p>— Как откуда? Из ревкома.</p><p></p><p>— Почему?</p><p></p><p>— Кажуть, наша программа им не подходит.</p><p></p><p>— Чего они там мудрят?</p><p></p><p>— Та не расстраивайся, они и эсеров ни одного не включили.</p><p></p><p>— Да я пойду им накачаю права, — возмутился Махно.</p><p></p><p>Однако Щусь и Каретников стали его отговаривать:</p><p></p><p>— Брось, Нестор, не связывайся. Нам же, главное, оружие вывезти.</p><p></p><p>— Нет. Зло берёт: они кировать [9], а мы воевать. Вот почему, братки, я ненавижу власть. Кто в неё лезет? Лицемеры и карьеристы.</p><p></p><p>В гостинице Нестора отыскал Белаш.</p><p></p><p>— Виктор, — обрадовался Махно. — Где ты пропадал?</p><p></p><p>— На Кубани.</p><p></p><p>— Как там?</p><p></p><p>— Они скорей Деникина поддержат, чем нас.</p><p></p><p>— Чёрт с ними, казаки есть казаки. Тут вот большевики нарываются на ссору.</p><p></p><p>— Да я уже в курсе.</p><p></p><p>— Откуда?</p><p></p><p>— Да в отрядах повстанцы ропщут: мы, мол, воевали, а в «галихвах» «большаки» красуются.</p><p></p><p>Махно, всегда близко к сердцу воспринимавший настроение масс, направился в ревком с решением устроить там тарарам, несмотря на уговоры товарищей не делать этого.</p><p></p><p>Едва поздоровавшись с председателем, напористо спросил:</p><p></p><p>— Товарищ Мартыненко, это отчего же вы не включаете в ревком анархистов?</p><p></p><p>— Нестор Иванович, — улыбаясь, развёл председатель руки. — А вы? Вы у нас главнокомандующий, можно сказать, первое лицо в городе, а значит, и в ревкоме.</p><p></p><p>Махно несколько смутился: «А ведь верно», но вслух спросил:</p><p></p><p>— А почему эсерам отказали? Они такие же революционеры, как и мы. Вместе с нами брали город.</p><p></p><p>— Вы забыли, Нестор Иванович, о мятеже эсеров в Москве. Они сами себя наказали. И потом, вы же должны понимать: власть ревкома — временная. Наладится жизнь, соберём съезд рабочих и солдат и изберём Совет депутатов, и пусть правят те, кому доверит народ. И, насколько я знаю, ваша программа приветствует избрание снизу. Как видите, мы с вами вместе на одной баррикаде. Кстати, ревком ничего не имеет против того, что вы забираете белогвардейское оружие, но нам бы тоже хотелось иметь запас, оставьте хоть немного винтовок.</p><p></p><p>— Но ваши роты все при оружии, а у меня, стыд сказать, некоторые с палками и рожнами.</p><p></p><p>— Конечно, конечно, пики — это анахронизм. Но, видите ли, мы собираемся поставить под ружьё рабочих. Так что надо поделиться.</p><p></p><p>— Хорошо. Сколько вам нужно?</p><p></p><p>— Я думаю, с тысячу.</p><p></p><p>— Ладно. Подвезём.</p><p></p><p>Едва Махно ушёл, Мартыненко позвал секретаря:</p><p></p><p>— Пожалуйста, ко мне немедленно комиссара железных дорог Стамо и коменданта станции Орделяна.</p><p></p><p>Когда вызванные явились, Мартыненко заговорил:</p><p></p><p>— У нас опять нет контроля. Гуляйпольцы грузят в вагоны оружие, а вы, товарищ Орделян, хлопаете ушами.</p><p></p><p>— Но, помнится, мы их и звали на помощь, обещая оружие, — обиделся комендант. — И потом, Махно главнокомандующий, я вроде ниже его по должности.</p><p></p><p>— Он в бою главнокомандующий, а на станции и на железной дороге вы со Стамо главнокомандующие.</p><p></p><p>— А в чём, собственно, претензии? Не можем же мы заставить выгружать вагоны.</p><p></p><p>— Никто этого и не велит. Кстати, что они загрузили?</p><p></p><p>— Несколько пушек, около сорока пулемётов, винтовки, ну и вагон снарядов и патронов.</p><p></p><p>— Ничего себе. У Махно губа не дура, — председатель задумчиво посмотрел в окно. — Конечно, о выгрузке речи не может быть, это чревато... Но... Где эти вагоны? На каком пути?</p><p></p><p>— На первом, у платформы.</p><p></p><p>— Вы что? Соображаете? Вагоны со снарядами у платформы. А ну взрыв? Вы разнесёте вокзал. Товарищ Стамо, что вы-то смотрите?</p><p></p><p>— У меня не сто глаз.</p><p></p><p>— Григорий Савельевич, что вы ходите вокруг да около, — не вытерпел Орделян. — Говорите прямо, что сделать с этим махновским составом? Надо под откос? — устроим.</p><p></p><p>— Но, но, Фёдор, брось эти шуточки.</p><p></p><p>— Какие шуточки? Я же вижу, Махно вам — кость поперёк горла. Вот и говорите, что надо сделать. Мы здесь все свои.</p><p></p><p></p><p>Махно, открывая совещание своих командиров, начал с поздравления:</p><p></p><p>— Ну что, товарищи, с Новым 1919 годом. Мы его начали с победы, значит, по приметам, должны весь год побеждать. Теперь мы с оружием, нам сам чёрт не брат. Алёша, ты отправил винтовки ревкому?</p><p></p><p>— Да, тысячу, как было приказано.</p><p></p><p>— А нашим безоружным всем выдал?</p><p></p><p>— Всем, и по сотне патронов каждому. Кроме того, по два ящика на тачанку к пулемётам.</p><p></p><p>— Отлично. А ещё винтовки остались?</p><p></p><p>— Полвагона.</p><p></p><p>— Артиллерия?</p><p></p><p>— Три вагона пушек и вагон снарядов.</p><p></p><p>— Шаровский загрузил свои пушки?</p><p></p><p>— Нет.</p><p></p><p>Махно поискал глазами Шаровского, нашёл, спросил:</p><p></p><p>— В чём дело, Василий? Я же тебе сказал: грузись.</p><p></p><p>— Нестор Иванович, я уже учёный. На фронте так вот погрузили батарею в поезд, а он под откос. А у меня отличные кони, битюги немецкие, на кой мне сдался вагон, который ещё неизвестно, доедет до места или нет.</p><p></p><p>— Может, ты прав, — пожал плечами Нестор. — Я на войне не был, фронтом не учен.</p><p></p><p>И только батько начал свой доклад, как дверь распахнулась и на пороге появился испуганный, бледный Просинский.</p><p></p><p>— Петлюровцы! — закричал он. — Их видимо-невидимо. Наши бегут. Спасайтесь.</p><p></p><p>Все выбежали на улицу, с северо-запада сухим хворостом потрескивали выстрелы.</p><p></p><p>— Что каменцы проспали, что ли? — крикнул Нестор Просинскому.</p><p></p><p>— Две роты разве устоят против дивизии. Самокиш раздавил их.</p><p></p><p>— Семён, быстро с тачанками на мост, — скомандовал Махно. — Марченко, к кавалеристам, Чубенко, чеши на вокзал, постарайтесь выхватить эшелон с оружием. Вася, Шаровский, постарайся проскользнуть на ту сторону на своих битюгах, выхвати пушки и снаряды. Пожалуйста!</p><p></p><p>Со двора вывернула тачанка, впряжённая парой, с Лютым на облучке.</p><p></p><p>— Батька, сидай.</p><p></p><p>— Виктор, — крикнул Махно Белашу. — Садись со мной. Да быстрее. Может, проскочим.</p><p></p><p>Все бежали к реке, к мосту. Но мост был наводнён тачанками и кавалерией. Пешие спускались на лёд и спешили на левый берег. Петлюровцы начали стрелять из пушек, посылая снаряды на реку. Взрывы рвали лёд, образуя полыньи. Бойцы барахтались в тёмной воде, тонули. Над рекой стояли крик и стоны. Гудел мост, трещали поручни. Паника была всеобщей. Никто никого не слушал, все словно обезумели.</p><p></p><p></p><p>С большим трудом под Синельниковом Махно собрал своих уцелевших командиров и повстанцев. Все были удручены. Белаш не удержался, мрачно пошутил:</p><p></p><p>— Хорошо начали Новый год. По вашей примете, Нестор Иванович, теперь весь год будем драпать.</p><p></p><p>— Тебе всё шутить, — проворчал Нестор. — Что там в Каменском делали эти роты? Вместо того чтобы наблюдать за продвижением сичевиков, они охраняли ревком. Пока Самокиш не прищемил им хвост.</p></blockquote><p></p>
[QUOTE="Маруся, post: 387844, member: 1"] — Ты чего, Петя? — Да вспомнил бомбы, которые мы с вами под подушкой у Харитины спрятали. — Нашёл о чём вспоминать, — поморщился Махно. — Алёша, ты разослал листовки? — Да. И крестьянские и солдатские. — Вот, вы ночами дрыхли, а мы с Марченко листовки в типографии печатали. Одни для крестьян, чтоб подымались, другие для немецких солдат, чтоб не слушались командиров и переходили на нашу сторону. — Перейдут, когда рак на горе свистнет, — усмехнулся Лепетченко. — Зря смеёшься, Саша. Может, и не перейдут, но задумаются. Разложить врага тоже дорогого стоит. — Может, не стоило отпускать Ермократьева, — сказал Марченко. — Нет, Алёша, пусть он на Терновке раскочегаривает восстание. Чем больше таких очагов, тем лучше для общего дела. Рано или поздно полыхнёт по всей Украине. Я в это верю. С утра Марченко и Лепетченко отправились по сотням сообщать о решении штаба: «Прячьте оружие, мы уходим. Вернёмся через две-три недели с новыми силами и тогда изгоним оккупантов». Не все были довольны таким решением: «Зачем тогда огород городили?» Но когда слышали, что так велел товарищ Махно, возражений не высказывали. Соглашались: «Ну, Нестор Иванович знает чего делать надо». У Махно, конечно, болело сердце за Гуляйполе, за своих земляков, но другого выхода он не видел. Утешал себя: «Мы бросили клич, мы показали пример, успели напечатать несколько тысяч листовок и распространить их. Пусть наша «свободная территория» просуществовала несколько дней, но она заронила надежду в сердца крестьян». В отряд, который должен был встретить противника, включали только опытных бойцов-добровольцев, убеждённых анархистов-коммунистов. Формировал его лично Махно и многим, особенно молодым, отказывал: — Верю, что хочешь драться, но потерпи малость. Когда мы воротимся, ударишь с тыла. Более опытному бойцу говорил другое: — Эх, братец, мы идём на прорыв, а ты на своём коне далеко не ускачешь. Будешь нас только задерживать. Не хочу брать греха на душу. Затаись. Потерпи. Вернёмся. Поможешь и только. Впрочем восемнадцати летнему Пантелею Тютюнику Нестор не отказал, уж очень тот просился взять его с собой. Да и как не взять хорошего стрелка и пулемётчика. Отдавая список отряда Каретникову, Махно говорил: — Ты в военном деле дока. Вот и командуй. — М-да, — вздохнул тот, прочтя коротенький список. — Семнадцать бойцов, конечно, не войско. Но подразнить немцев можно. — Не дразнить, Семён Никитович, а всё зло, которое они несут на Гуляйполе, переключить на себя, то есть на нас. — Тогда, чтоб все мне подчинялись беспрекословно. — Это само собой. С утра выехали в поле на двух тачанках и верхами. Отъехав версты две от села, приискали ложок, где оставили коней и тачанки, с ними за коновода — Тютюника. Пантелей смолчал, хотя видно было, что недоволен такой ролью, рвался-то в бой. Нестор утешал: — Ничего, Пантюша, ещё успеешь навоеваться. На всякий случай приготовь пулемёт на моей тачанке. С собой взяли два ручных пулемёта «льюис» и винтовки, залегли на гребне, замаскировались меж копен сена. Каретников, залёгший с пулемётом, предупредил: — Без моей команды не стрелять. Кто выстрелит без команды, морду набью. — Ну уж так уж, — усмехнулся Махно. — В засаде важна выдержка, Нестор. И внезапность. Ждать пришлось долго. Кое-кто уже и подрёмывать начал. Однако Марченко, наиболее зоркий, увидел первым: — Кажется, появились. И действительно, на окоёме в дрожащем мареве обозначилась колонна солдат. — Теперь внимание, — подал голос Каретников. — Как только я начну, стреляем все разом. Колонна приближалась, впереди на коне ехал офицер. Всё ближе, всё отчётливее лица. В засаде кое-кто начал волноваться: — Чего там Каретник? Заснул, что ли? — Отставить разговорчики, — прошипел Каретников. — Лютый? — Что? — Возьмёшь на мушку командира. И опять томительно-тревожное ожидание первого выстрела. Колонна — уже вот она; слышен топот сапог и даже, кажется, дыхание солдат. Наконец застрочил «льюис» Каретникова. Махно нажал спусковой крючок своего пулемёта. Затрещали винтовочные выстрелы, заклацали затворы. Первые ряды колонны повалились сражённые. Меткам Лютый первым же выстрелом свалил командира. Строй рассыпался, многие, пригибаясь, бежали назад, другие — в сторону от дороги, некоторые, упав на землю, ползали, поднимая пыль. Паническое бегство солдат развеселило повстанцев. — Вот так их! Бегут тараканы, ха-ха-ха! На дороге осталось лежать не менее двух десятков убитых, раненый конь, вздымая голову, жалобно ржал, вскидывая ноги. — Лютый, пристрели животину. — Всё я, да я. — Заткнись. Исполняй приказ, — рассердился Каретников. — Марченко, Лепетченко, идите соберите винтовки. Однако собрать всё не удалось, в воздухе запели пули, донеслись с вражеской стороны выстрелы. — Назад, — приказал Каретников. Марченко приволок четыре винтовки, Лепетченко — три, но зато успел снять с офицера бинокль и кобуру с пистолетом. — Чего достал? — спросил Лютый. — Парабеллум. — Вообще-то это моя добыча, я офицера снял. — Если снял, чего не брал? — огрызнулся Лепетченко, прилаживая себе на ремень кобуру. Потом подполз к Махно: — Нестор Иванович, возьми бинокль, ты у нас главный, тебе видеть далеко надо. — Командир-то Каретник. — А ну его, — буркнул Лепетченко и отполз на своё место. Нестор приложил к глазам бинокль, увидел солдат, залёгших в полуверсте и стрелявших по повстанцам довольно дружно. Повёл бинокль по горизонту налево, потом направо. И тут увидел за метёлками ковыля скачущих всадников. Крикнул: — Семён, справа кавалерия! — Всем отходить к тачанкам. Я попробую их задержать. Кому сказал?! Быстро! — Так и у меня пулемёт, — возразил было Махно. Оскалившись почти по-волчьи на Махно, Каретников выругался матерно: — Живо метитесь к коням! Ну! Все скатились в ложок, Нестор крикнул на ходу Лютому: — Петя, живо на облучок и наверх, надо пособить Семёну. Развернись мигом. Наверху трещал «лыоис» Каретникова. Махно бросил свой на дно тачанки, вскочил в неё и сразу к «Максиму», оттеснив от него Тютюника: — Погодь-как, Пантюша. Тачанка вымахнула вверх на бугор, быстро развернулась пулемётом в сторону конницы, и Махно открыл огонь. Тютюник подавал ленту. С земли короткими очередями стрелял Каретников. Несколько кавалеристов упало вместе с конями, но это не сбило атаку, конники лишь рассыпались веером. — Семён! — крикнул Махно. — В тачанку! Будем уходить. Каретников вскочил с земли, прыгнул на подножку. — Петя, гони, — крикнул Махно. — Дай-ка я, — потянулся к «Максиму» Каретников. — Сам справляюсь, — крикнул Махно, продолжая стрелять по «вееру» конников. Однако, когда тачанка помчалась, всё более ускоряя бег, Махно перестал стрелять. Кузов так подлетал и раскачивался на рессорах, что напрочь исключал прицельный огонь. Они уходили, огибая Гуляйполе справа, забирая всё далее на восток. Поскольку кавалеристы долго не отставали, Каретников дважды приказывал останавливать тачанку и стрелял по преследователям, нанося им ощутимый урон. Наконец немцы отстали. Верховые повстанцы ускакали далеко вперёд и дожидались тачанку Махно. — Нестор Иванович, куда правимся? — спросил Марченко. — На Дибривку. В случае чего там отличный лес, в нём можно укрыться. [I][B]10. Рождение батьки[/B][/I] К Дибривке подошли ночью. Село располагалось за речкой Волчьей, через которую был проложен довольно широкий деревянный мост. — Надо послать разведку, — сказал Каретников. — А ну там немцы или варта. Они нас на мосту перещёлкают, как куропаток. Шкабарня? — Я, — отозвался боец. — Ты бывший пограничник, давайте с Тютюником смотайтесь. Да не через мост, пониже от села вброд. Разведчики вернулись через полчаса, уже по мосту. Шкабарня доложил: — Никого нема. Можно въезжать. — Гляди, Василий, ежели что — голову сыму, — предупредил Каретников. Первыми на мост выехали тачанки, за ними — верховые. По приказу Каретникова все держали оружие на взводе, в любой момент готовые открыть огонь. Ехали шагом. Но село спало, нигде ни огонька. Выехали на церковную площадь. Лютый, сидевший на облучке, обернулся, спросил: — Может, здесь, Нестор Иванович? — Нет, Петя, езжай в конец села, ближе к лесу. Тут нас запросто могут окружить. За последней избой они свернули на обочину, остановились. Орали уже третьи петухи. Для сна времени уже не было, но бойцам требовалась передышка. Разнуздав коней, пустили на попас. Сами валились на траву, блаженно потягиваясь. — Петь, разнуздай наших, ослабь кореннику чересседельник, пусть пощиплют, — велел Махно Лютому. — Може, распрячь? — Не-не. Нельзя. Из центра села послышался рожок пастуха, хозяйки стали выпускать коров. Из-за жердяных воротец хаты выглянул мужик и тут же исчез. Вскоре появился мальчик, подошёл, спросил несмело: — Дяди, вы кто? — Мы свои, сынок, — улыбнулся Нестор. — Скажи батьке, пусть не боится. Мальчик убежал, ещё в воротах радостно возвещая: — То свои, тэту. Мужик вышел, приблизился неспешно, увидев Махно, заулыбался: — Нестор Иванович? Никак вы? — Я. А что? — Да нам тут бог знает что наговорили про вас, — мужик ухватил протянутую Нестором руку, тряс её радостно: — Говорили, ваш Махно утёк до Москвы, купил большой дом, живе як пан, за вас, дурней, и думки не мае. — А кто говорил-то? — Да вартовые. — Давно они были у вас? — Да дни три тому, вместе с немцами. У нас же в лесу Щусь с хлопцами ховается, они за ним гнались. Он там двух, аботрех помещиков побил и пожёг. Махно повернулся, подозвал Лепетченку. — Саша, ты чёрной гвардией командовал. У тебя, помнится, Щусь был в сотне? — Был. Он сам здешний. Из матросов. Лихой парень. — Отчаянный, — подтвердил мужик, — и хлопцы с ним наши, дибривские. Поговорив с мужиком, Нестор послал в лес Тютюника и Трояна. — Пантюша, найдите отряд, договоритесь с командиром о встрече. Ступайте. Г де-то после обеда прискакал один Троян. — Гаврила, а где Пантелей? — насторожился Махно. — Его Щусь в заложники оставил. — В какие ещё заложники? — Он говорит, а вдруг вы вартой подосланы. Если, говорит, Махно не приедет, я этого Тютюника повешу. — Хорошенькое дело. — Он сказал, чтобы вы один ехали, без отряда. — А как же я его найду? — А я провожу. Там в лесу есть поляна, на ней и встретитесь. Когда Махно явился на лесную поляну, то увидел стоявших полукругом человек двадцать конников-германцев. «Ловушка», — решил Нестор и мигом повернул коня назад и в тот же миг услышал знакомый голос: — Нестор Иванович, куда ж вы? Махно обернулся и едва признал в подъезжавшем к нему венгерском гусаре Щуся. — Феодосий — чёрт, ты ж меня напугал. — А вы-то, — смеялся Щусь, — уже в штабс-капитанах обретаетесь. Чем же мы хуже? Они съехались, сошли с коней, обнялись под одобрительные возгласы повстанцев. — И как ты здесь оказался? — спросил Махно. — Ну как? Вы же помните на конференции в Таганроге было решено к июлю вернуться в наш уезд. Вы махнули на Царицын, а мы — через фронт домой, чуть в лапы дроздовцам не попали. — Кто этот Дроздовский? — Деникинец. Рейдирует по Приазовью, вешает рабочих, крестьян налево-направо. Зверь. — Что сейчас делаешь, Феодосий? — Мы в основном помещиков громим, варту разгоняем. Бьём и немецкие разъезды, если попадаются. — Сколько у тебя бойцов? Вижу многие в австрийской форме, кто в гетманской. — Мы, когда берём в плен вартовцев, первым делом отбираем оружие, раздеваем, нам ведь одежда тоже нужна. А потом разгоняем. — Расстреливаете? — Ну, которые начальники, тех расходуем. А рядовых чё же? Многие мобилизованы, переходят к нам. — Всё это хорошо, Феодосий, уничтожение помещиков, разгон варты. Ты знаешь, как дети дибривские тебя называют? Щусь — разбойник. — Что с них взять? Дети, — усмехнулся Феодосий. — Надо, брат, подымать весь народ на социальную революцию. И бить эту гидру — власть по головам, а не по хвосту. — Чем бить-то? И с кем? С моей полусотней? — Тут ты прав, с полусотней не навоюешь. Нужно подымать тысячи, десятки тысяч. Всех крестьян. Именно крестьяне могут смести любую власть. Наш учитель Кропоткин всё время это подчёркивает. Ну ладно, чего я тебя учу, ты сам понимаешь. Показывай свой лагерь. Они направились вглубь леса. Забрались в самую чащобу. И наконец Щусь сказал: — Вот наш «блиндаж». Это, в сущности, была большая землянка, заглублённая до самой крыши. На земляном полу лежали раненые, все с оружием. — Кто их лечит? — спросил Махно. — Сами лечатся. Бабка Парамониха из села иногда наведывается, травку прикладывает, перевязывает. — Лучше бы их в село переправить. — Нельзя, державная варта то и дело является. Найдут раненого, запросто расстреляют. Тут, в Дибровке, как на грех, вартовского головы любовница, некая Филимончик, вот он и наезжает со всей кодлой. — Я думаю, Феодосий, надо слить наши группы. — Конечно. Гамузом сподручнее и батьку бити, — пошутил Щусь. — Где тут у тебя мой заложник? — А вон раненого поит. — Пантюша, иди сюда, — позвал Махно. Тютюник отложил ковшик, подошёл. — Давай, Пантелей, быстренько к нашим, пусть правятся сюда в лес. Нечего там деревне глаза мозолить. Вечером у костра Каретников, Махно, Щусь, Лютый и Марченко решали, что делать дальше? Все сходились на том, что надо идти в рейд по уездам и «обрастать» бойцами, добывать оружие, деньги. Но как быть с ранеными? — Тяжёлых хочешь не хочешь придётся в селе оставить, — говорил Нестор, — а для легкораненых надо тачанки и чтоб на каждой пулемёт. — На всех пулемётов не наберёмся, — сказал Щусь. — Постепенно, не сразу, наберём. Каждая тачанка должна стать огневой точкой. У костра появился встревоженный подросток, обратился к Щусю: — Дядя Феодосий, в село варта наехала. Тятя послал сказать, что завтрева с утра они собираются вас у.бивать. — Сколько их? — Не знаю. — Ну что? — оглядел Щусь собрание. — Надо готовиться к встрече. — Надо разведку послать, — сказал Нестор. — Петя, позови Шкабарню. Шкабарня понял всё с полуслова: сколько их, вооружение, где встали? И исчез в темноте вместе с подростком. Воротился он уже за полночь. — Значит, так, — начал Шкабарня, — их около сотни, табор разбили на церковной площади, на возах не менее пяти пулемётов. — Немцы есть? — Нет. Только вартовые. — Секреты выставили? — Не заметил. Я спокойно прошёл до самой площади. Вот часового на площади вроде выставили. — Ну что? Встретим их на опушке, — полувопросительно сказал Щусь. — Как ты думаешь, Семён? — спросил Махно Каретникова. — Можно и так. Ну как мы у Гуляйполя, замаскировались, подпустили поближе и ударили. — Они без разведки не пойдут. А разведка наверняка нас нащупает. Нет, тут что-то другое надо, — сказал Махно. — А что, если мы первыми нападём ни них. А? — Вы что, Нестор Иванович, их вдвое больше нашего, — сказал Щусь. — Ну и что? Ещё, кажется, Суворов учил бить врага не числом, а уменьем. Лучшая оборона — это нападение. Значит, так, — вдохновился сразу Махно. — Делимся на два отряда по тридцать человек. Ты, Щусь, заходишь с той стороны в село со стороны моста, мы отсюда, от леса, и идём с двух сторон к площади. — Значит, пешими? — Разумеется. Стук копыт часовой за версту услышит. Подходим к площади и забрасываем табор варты бомбами и гранатами. Уцелевших приканчиваем из винтарей. Ну как? — По-моему, неплохо, — сказал Каретников. — Отлично, — согласился Лютый. — То, что надо! — А если дойдёт до рукопашной, — усомнился Щусь. — А мы ж, считай, все с ними в одной форме. — Хорошее замечание, — согласился Нестор. — Чтоб отличить своих, всем на левый рукав повязать белые повязки. Группа Щуся выехала на час раньше, ей предстояло далеко полями обогнуть Дибривку. Уже начинало светать, когда Махно со своей группой вступил в село. Всем было строго наказано не разговаривать, соблюдать полную тишину, не бренчать оружием, бомбы бросать и стрелять следом за Махно. Часть бойцов пробиралась огородами и садами. Махно в сопровождении Лютого и Лепетченко шли по левой стороне улицы, держась у самых палисадников под нависшими из-за заборчиков деревьями. И вдруг сзади истошно закричала женщина, выбежав на средину дороги. — Хлопцы-ы-ы, спасайтесь. Злодии по вас идуть! — и кинулась к церкви. За ней, выбежав с другого двора в исподней рубашке, бежала другая, крича: — Держите суку вартовскую. Лепетченко выхватил пистолет, но Махно, пытаясь соблюсти уже нарушенную тишину, прохрипел: — Не стреляй. Заткни ей глотку. Лепетченко бросился наперерез орущей бабе, она пыталась увернуться, он подножкой сбил её с ног и сходу дал пинком в зубы. Она захлебнулась кровью. Бежавшая в исподнем женщина вцепилась лежащей в волосы и стала бить её головой о дорогу, приговаривая: — Ах ты, ****, ах, подстилка вартовская, — и обернувшись к Лепетченко: — Бегите до её хаты, синие ставни, там у неё голова вартовский ховается. Бегите, берите борова тёпленького. Истошные крики любовницы вартовского начальника услышал часовой на площади и выстрелил вверх, поднимая в лагере тревогу. Но этот выстрел стал сигналом и для повстанцев. Кто уже успел приблизиться к площади, начал кидать гранаты. Открыли стрельбу. И хотя внезапность была сорвана и бой начался преждевременно, он застал вартовцев врасплох и к тому же в отсутствие своего командира. Взрывы и треск стрельбы посреди села всполошил жителей. Заскрипели ворота, захлопали калитки, и по улице побежали к центру парни, мужики с ружьями, обрезами, а то и с вилами помогать повстанцам. — Сдавайтесь! Вы окружены! — кричал Махно, потрясая пистолетом. — Бросай оружие, — вторил Каретников. Бой был скоротечен. Ещё толком не проснувшиеся гетманцы не смогли оказать серьёзного сопротивления. Гранаты, рвавшиеся среди табора и поражавшие многих вартовцев, мигом сломили уцелевшим волю к сопротивлению. — Не стреляйте, не стреляйте, мы сдаёмся. Мы свои. — Раз свои, бросай оружие. Разоружённых уцелевших гетманцев сбили в одну кучу к церковной ограде, приказали сесть, и сбежавшиеся жители села внимательно их рассматривали, выискивая своих обидчиков. Почитай всё село сбежалось на церковную площадь. Махно поднялся на телегу, обратился громко, почти торжественно: — Дорогие товарищи! Поздравляю вас с первой победой над ненавистной властью державной варты. — Ура-а-а, — завопили молодые густые голоса. — Да здравствует Махно-о-о! Нестор улыбаясь поднял руку, прося тишины. Кто-то из первых рядов крикнул: — Нестор Иванович, будь нашим батькой. Предложение было столь неожиданным, что Махно несколько замешкался. А толпа подхватила: — Батько-о... Батько-о. Переждав шум, Махно заговорил: — Я анархист-коммунист, товарищи, а потому воля народа для меня закон. Спасибо за высокую честь, я постараюсь оправдать её. Далее Нестор начал говорить, что дибривская победа это только начало социальной революции против власти гетмана и немецкой оккупации, что скоро поднимется вся Украина и сбросит с себя гнёт буржуазии и капитала и над землёй воссияет солнце свободы и счастья для всего трудового крестьянства. Закончил он призывом вступать в повстанческую армию, брать в руки оружие и бить врага до полной победы. На митинге дибривчане единодушно постановили: «Хлеб убран, и хлопцам в самый раз идти да батьки Махно, воевать злодиев гетманцев и немцев». Хлопцев записалось более двухсот человек, но вот оружия набрали едва для половины. — Будем в бою добывать, — сказал Каретников. Вечером, когда усталый Махно добрался до горницы правления и стал убирать с канцелярского стола бумаги, чернильницы, готовя себе ложе для сна, туда явилась девушка. — Нестор Иванович, я только что говорила с Гуляйполем. — С кем? Звонила знакомая телефонистка Зина. Она велела передать вам, что немцы собираются идти на Дибривку, готовят пушки. — Не сказала, когда выступают? — Сказала, что дня через два. Она обещала ещё позволить, когда они выступят. — А ты что? На телефоне? — Да, я местная телефонистка. — Спасибо, милая, за сообщение. Всё, что узнаешь нового, докладывай мне сразу в любое время суток. — Хорошо, — отвечала девушка. Нестор, собравшийся уже укладываться на столе, заметил, что девушка мнётся, не спешит уходить. — У тебя что-то ещё есть? — Да. Но... Я не знаю как сказать... Оно личное, для вас. — Личное? — насторожился Махно. — Что с мамой, с братом? — Не, не, не, — замахала девушка руками. — Совсем другое, но тоже неприятное. — Ладно, говори. Кстати, как тебя звать? — Тина. — Говори, Тина, не тяни. — Ваша жена, Нестор Иванович, вышла замуж. — Кто это тебе сказал? — Зина же. Ей, жене вашей, сообщили, что вы убиты, и она вышла за какого-то коммунара. — Но у неё ж мой ребёнок. — Он умер, едва родившись. — Ну что ж, — помолчав, заговорил Махно, — не станем винить её. Время такое, Тина, время. А она живой человек. Правильно сделала, не стала ждать покойника. Нестор расстегнул ремень, снял вместе с портупеей и кобурой, положил под голову. — Мне можно идти? — тихо спросила девушка. — Да, Тина, ступай. Будем отдыхать. С утра дел невпроворот. Девушка вышла бесшумно, даже дверью не скрипнула. Махно лёг на кобуру и мгновенно уснул. Показалось, что только закрыл глаза, как его тронули за плечо. В полумраке увидел у самого стола силуэт девушки. — Тина? Что случилось? Сообщение? — Нет. Я принесла вам подушку, Нестор Иванович. Нельзя же без неё. Вот. Подушка оказалась огромной. — У-ух, — обрадовался Махно и молвил игриво: — Тут на двоих места хватит, — и ухватил мягкую тёплую руку девушки. — Ну?! — Я только разуюсь, — прошептала Тина и склонилась над ботинками, развязывая шнурки. [B]ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ[/B] [IMG]http://loveread.me/img/photo_books/80244/strela.jpg_1[/IMG] [B]СПАСЕНИЕ МОСКВЫ[/B] Нам не страшна та Красная Армия, которая стоит на фронте, нам страшна армия, стоящая в тылу. [I]А.И. Деникин [B]1. И только...[/B][/I] Отряд Махно уходил ночью в степь берегом реки, провожаемый зловещим заревом пожарищ пылавшей Дибривки. Там хозяйничали оккупанты. — Надо было всё же дать им бой, — ворчал Щусь. — И положить весь отряд, — отвечал ему в тон Махно. — У них пушки, пулемёты. А у нас? Половина отряда с палками. — Обидно, — не унимался Щусь. — Жгут ведь гады. — Ничего, ничего, Феодосий, от этих пожаров тоже великая польза нашей революции. — Смеёшься, батько? — Не смеюсь, а точно тебе говорю, чем больше они будут зверствовать, тем выше будет волна крестьянского восстания, тем больше будет бойцов в нашем отряде. И только. Начался почти безостановочный рейд Махно по уездам губернии. В каждой деревне Нестор устраивал митинги, вбивая в лохматые крестьянские головы простые и понятные им истины: «Всякая власть — враг народа! Поэтому подлежит ликвидации. Кто душит вас налогами? Власть! Кто насылает на вас карателей? Всё она же. Кто отнимает у вас хлеб, ваши копейки? Опять же она». Словно снежный ком, катящийся с горы, разрастался махновский отряд. Уже более сотни тачанок колесило по дорогам гуляйпольщины, появляясь там, где их меньше всего ждали. Помещики, заслыша имя Махно, бежали из своих поместий куда глаза глядят. Застигнутые расстреливались без всякой пощады, со всем семейством. Перед своей вольницей батько Махно тоже выступал с вполне понятными лозунгами: «Наш враг буржуи и капиталисты. Запомните! Если кто из вас обидит крестьянина или бедняка, собственной рукой расстреляю из этого маузера». Маузер в руках батьки был очень убедительным аргументом, тем более что из него Нестор Иванович навскид пробивал подкинутую шапку или рукавицу. За ним безуспешно гонялся вооружённый до зубов карательный полк, имевший в своём распоряжении не только пушки, пулемёты и кавалерию, но и броневики на резиновом ходу. Не брезговал Махно и банками, деньги ему тоже годились. С самого начала он положил за правило: за фураж и продукты, за постой и уход за ранеными платить крестьянам. «Мы — не власть, — говорил Нестор, — чтобы обдирать мужиков. Если не возьмут денег, надо обязательно поблагодарить. И только». Частенько посреди степи останавливали пассажирский поезд. Махно командовал Чубенке: — Алёша, на кассу. И тот мчался со своими помощниками к почтовому вагону, «снимать кассу». Самые ушлые хлопцы шли по вагонам, успокаивая пассажиров: — Спокойно, граждане, нам нужны только офицеры и буржуи. Остальных не касаемо. Офицеров выталкивали из вагонов и тут же расстреливали. У буржуев проводили экспроприацию: — Делиться надо, граждане. На перегоне между Чаплином и Синельниковом остановили поезд, в котором ехала делегация Белого Дона на переговоры с гетманом. Генерал, возглавлявший её, выразил протест: — Мы дипломатическая миссия и имеем иммунитет. — Ваши офицеры, отстреливаясь, ранили у меня двух бойцов, — сказал Махно и съязвил: — Оттого у вас теперь иммунитету нету. — И приказал: — В расход. И только. Всю делегацию расстреляли, а Лепетченко принёс Нестору крохотный браунинг с выложенной перламутром рукояткой. — Возьми, батька, генеральскую цацку. Махно повертел в руке браунинг, сказал с восхищением: — Делают же, гады, такую красоту. А? Тина, держи подарок. — Спасибо, Нестор Иванович. В каждом селе, где только была телефонная связь, Тина отправлялась на почту, садилась к телефону и, пользуясь тем, что была заочно знакома почти со всеми работниками связи губернии, выясняла обстановку. Возвращалась Тина к штабной тачанке с обстоятельным докладом батьке. Выслушав её, Нестор хвалил: — Умница. Иногда чмокал в щёчку, не стесняясь присутствующих. Впрочем, адъютанты и все штабные относились к этому вполне лояльно: жена батькина. А то, что не венчана, кому какое дело. Разведка у Махно была поставлена на широкую ногу и даже не его стараниями. Все мирные крестьяне, а особенно женщины, считали своим долгом сообщать батьке, где стоят немцы, куда двинулись, сколько у них пушек, сколько солдат, коней, где «ховаются гетманцы». Именно это помогало Махно избегать встреч с большими силами врага и захватывать врасплох малые подразделения. А однажды Тина сообщила: — Нестор, в Гуляйполе только караул остался. — А полк? — На Орехов двинулся. — Что они там потеряли? — Кто-то им сказал, что там Махно. — Эге, орлы, даёшь Гуляйполе, — весело сообщил Нестор своим командирам. — Аллюр три креста. Марченко с конницей вперёд, мы следом. И запылили тачанки, и перекликались меж собой весело бойцы: — Даёшь Махноград! За несколько дней до этого Махно отпустил в Гуляйполе Тютюника повидать старуху-мать и заодно разведать обстановку. В Гуляйполе Марченко во главе конницы влетел почти без единого выстрела. Постовые на въезде быстро сориентировались и закричали едва не хором: — Ми стреляй нихт! А когда появились тачанки, по улицам уже бежали мальчишки, вопя от восторга: — Наши-и-и-и... Ур-ра-а-а, наши-и-и! На крыльце дома, где размещался штаб, стоял Марченко. Он, видимо, ждал Махно, чтобы ему доложить. Но на лице его Нестор не увидел радости. — Что случилось, Алёша? — Тютюник... там на площади... Повешен. — Пантелей? — Да, да, — кусая губы, отвечал Марченко. — Это он отправил немцев на Орехов, чтобы от нас отвести. Махно засопел, хмурясь, и спросил: — Караул взял? — Да. Все сдались. — Расстрелять. — Батько? Нестор Иванович, ты что? Я им жизнь обещал. Нестор вдруг сорвался, закричал: — Ты им жизнь, а они Пантелею?! — Но не они же, то офицеры, батько. Командир полка приказал. — Среди пленных есть офицеры? — Есть. — Сколько? — Двое. Начальник караула и какой-то интендант. — Веди обоих к виселице и расстреляй под Пантелеем. — Но... — Никаких «но». Исполняй. Хоть это будет малой платой за его молодую жизнь. Махно повернулся круто и направился к своей тачанке. Увидев подъехавшего Щуся, сказал ему: — Феодосий, едем на телеграф. Прибыв на телеграф, они прошли в аппаратную. Телеграфист, увидев их, вскочил. — Сиди, друг, — кивнул ему Нестор. — Стучи в Александровск. Так, — он на насколько мгновений задумался. — Пиши. Военному коменданту города Александровска. Повстанческая армия свободной Гуляйпольской территории требует немедленно освободить из тюрьмы всех гуляйпольцев, томящихся там со времени Украинской Рады, особенно ниже названных товарищей — Саву Махно, Филиппа Крата, Прохора Коростылева, Александра Калашникова, Михаила Шрамко. При невыполнении требований штаб повстанческой армии двинет свои силы на Александровск, и тогда не будет никакой пощады ни лично вам, ни всем врагам трудового народа. Подписи батько Махно и адъютант Щусь. Телеграфист кончил стучать, спросил: — И это всё? — А что ещё надо? — Ну, я думаю, запросить ответ на ваше требование. — Да, да, ты совершенно прав. Стучи: ответ ждём у аппарата. Постояв несколько минут возле телеграфиста, Махно сказал: — Мы будем на крыльце. Позовёшь, когда придёт ответ. — Хорошо. Я им ещё напомню. У крыльца уже были Каретников, Лепетченко, Чубенко и ещё несколько гуляйпольцев. — Алёша, — обратился Махно к Чубенко. — Надо организовать п.охороны Пантелея. Чтоб с оркестром, с салютом, как положено. Матери его выдай две тысячи. — Исполню, Нестор Иванович. — Семён, озаботься заставами. — Да я уж выслал разъезды в сторону Полог и Орехова, — сказал Каретников. Среди толкущихся гуляйпольцев началось вдруг какое-то движение, перепирательство. — Что там случилось? — спросил Махно. — Да вот, Нестор Иванович, с немецкой колонии Горькой ходок со слезницей. На твоих хлопцев брешет бог весть шо. — Что там? — Давай выходи, говори. Перед крыльцом появился мужчина в приличном одеянии, чем всегда отличались немецкие колонисты. — Нестор Иванович, позавчера на нашу колонию налетел отряд, — начал он нерешительно. — Стали требовать деньги, отбирать драгоценности, говорят, мы, мол, махновцы, что ты велел вроде всё отбирать. Убили двух человек, насилуют наших девушек. — Так и говорят? — нахмурился Нестор. — Да, да, мы махновцы, говорят. Пьют. Куролесят. — Сколько их? — Двадцать два человека. — Ну что скажешь, Каретник? — взглянул Махно на Семёна. — Что говорить? Это не наши. Какие-то уголовники под тебя работают. — Т-так. — Нестор обернулся к Щусю: — Феодосий, бери своих и с этим ходоком живо в Горький. Арестуй бандитов. И если всё так, как он говорит, расстреляй моим именем прямо там на площади, сказав народу, что это не махновцы, а самозванцы-бандиты. И только. [I][B]2. Взятие Екатеринослава[/B][/I] Как и предсказывал Нестор насчёт Скоропадского, гетман не долго продержался у власти. К ноябрю восемнадцатого армия оккупантов, поддерживавшая его и усмирявшая волнующееся население, сама заразилась революционным духом. Солдаты открыто не подчинялись офицерам, часто полки самовольно уходили к железнодорожным станциям, силой занимали эшелоны и требовали отправки домой. Иногда доходило до перестрелок между офицерами и солдатами. На этой мутной волне и укатил в Германию Скоропадский. В Киеве гетмана свергла Украинская социал-демократическая партия, возглавляемая Петлюрой и Винниченко и провозгласившая образование Украинской народной республики с верховной властью Украинской Директории. Первым же декретом новой власти была амнистия политическим заключённым. Вернулся домой из Александровской тюрьмы и Сава Махно вместе с другими гуляйпольцами. Заросший, худой, грязный, обовшивевший, явился он на родное подворье. Нестор отправился со старшим братом в баню «отпаривать тюремные косточки». — А мы ещё при гетмане требовали у Александровского коменданта вернуть вас домой, угрожая уезду оружием. И знаешь, что он ответил? Очень даже вежливо сказал, мол, пока я комендантом, ни один волос не упадёт с головы наших заключённых. Но отпуск им может дать только суд, и я, мол, сразу, с удовольствием исполню постановление суда. Так что с нами, брат, считаются. — Считаются, говоришь? А чего ж Каховскую не отпустили? — Это ту, которая стреляла в генерала? — Нуда. — Вот сволочи. Впрочем, не верю я в социал-демократство Петлюры. Хамелеон. Он ещё в Центральной Раде ходил в министрах и при гетмане был не последним. А в Директории на самом верху оказался. Шовинист. Такие не исправляются. Мы ещё хлебнём с ним. — А може, всё устроится? — О чём ты говоришь, Сава? Директория хочет оторвать Украину от России. А кому это в Москве понравится? Опять «кацапы та жиды, геть с неньки Украины». Мы это уже слышали. С Дона начинает давить Деникин. С ним тем более никакого мира не будет. Так что драка грядёт великая, и первейшая наша забота теперь — оружие. В штабе гуляйпольских повстанцев появился посланец Екатеринославских большевиков, поручик Просинский. Проверив его полномочия, Нестор спросил: — Мы послали вам своего представителя, вы ввели его в Ревком? — Да, товарищ Марченко — член Екатеринославского Ревкома. — Так, что у вас стряслось, товарищ Просинский? — Ещё в первой половине декабря по решению городской конференции коммунистической партии большевиков у нас прошли выборы в Екатеринославский совет рабочих депутатов. Заседание совета началось 21 декабря, но явились петлюровцы и разогнали его. — Этого стоило ожидать, — заметил Махно. — Большевики призвали трудящихся в знак протеста объявить забастовку. Петлюровцы разгромили ревком и его членов изгнали из города. — И где вы сейчас? — спросил Махно. — Мы в Нижнеднепровске. На заседании ревкома было принято решение звать вас на помощь. — А у вас что, своих сил нет? — В нашем распоряжении всего две роты. — М-да. Чем же Петлюра отличается от Скоропадского, — задумчиво молвил Нестор. — Тем, что объявил амнистию? Так и то, я слышал, На ней настаивал Винниченко, а Петлюра упирался. — Ну так как, товарищ Махно? Поможете? — Помочь мы готовы, но вот с оружием у нас трудно. — Господи, в Екатеринославе оружия навалом. Петлюровцы недавно белогвардейский корпус разоружили. Винтовок горы, пулемётов десятки, пушки. — Ну что, Петя, — взглянул Махно на Лютого. — Попробуем? — Надо помочь. Тем более что Каретник со своим отрядом уже в Синельникове. Это же в двух шагах от Екатеринослава. Да и оружие нам не помешает. 26 декабря Махно с батальоном гуляйпольцев и отрядом Каретникова прибыл в Нижнеднепровск. На вокзале их встретил Марченко. — Ну, Алёша, какова здесь обстановка? — У большевиков, если с полтысячи бойцов наберётся, так это хорошо. Прибыл ещё эсеровский отряд — человек двести. И вот вы с Каретником. Одна надёжа, что в городе помогут подпольщики. — А они там есть? — Есть, говорят. — Сколько? — А кто их считал? Но откладывать нельзя, батько, ни на день. — Что так? — Из Кременчуга полковник Самокиш ведёт отряд сичевиков для укрепления петлюровского гарнизона. Нам до его прихода надо выхватить из города оружие. — Так ты считаешь, что большевики не удержат город? — Они надеются, что им Харьков поможет. Идём, батько, ревкомовцы вас ждут. Когда они вошли в комнату, где заседал Ревком, состоявший более чем из десяти человек, с председательского места поднялся бородатый мужчина в полувоенном френче, представился: — Военком Мартыненко. — Батько Махно, — подал ему руку Нестор. Военком стал представлять ему других членов, и когда дошёл до комиссара тюрем Степанова, Нестор прищурясь отчеканил: — Товарищ Степанов, как только возьмём город, извольте выпустить из тюрем всех. — Но, товарищ Махно, там же есть элементы... — Я повторяю: всех, — отрубил Махно. Степанов обескураженно взглянул на военкома: что, мол, городит этот батько? Мартыненко примирительно махнул ему рукой: — Ладно, ладно, Леонид, без работы не останешься. Товарищ Махно, на заседании ревкома единогласно решено назначить вас главнокомандующим Советской Революционной рабоче-крестьянской армией Екатеринославского района. — Спасибо за доверие, товарищи. — Нестор сел к столу на председательское кресло. — Мне сдаётся, вы уже обсуждали, как вернуть Екатеринослав. — Да, тут высказывались соображения, — сказал Мартыненко. — В моём штабе принято серьёзные задачи обсуждать коллегиально, — заговорил Махно. — Помните: одна голова хорошо, а две лучше. Каковы ваши соображения? — Я предлагал ночью перейти реку по льду и атаковать позиции петлюровцев, — сказал Мартыненко. — Я тоже согласен с военкомом, — вставил Панченко. — Может, есть другие предложения? — спросил Махно, оглядывая членов ревкома и командиров. — В таком случае, поскольку я главнокомандующий, прошу слушать меня. Во-первых, переход по льду не годится. Петлюровцы на белом снегу будут щёлкать нас, как куропаток. А если ещё ударят снарядами, наделают полыней, то половину бойцов утопят. Поэтому сделаем так: пускаем по железной дороге через мост поезд с ремонтными рабочими. За их спинами укроется отряд гуляйпольцев под моей командой. Поезд должен проскочить до вокзала. Неожиданное появление на перроне повстанцев, я уверен, вызовет среди петлюровцев панику. Мы мгновенно захватываем вокзал, развиваем успех. Где у них главный штаб? — Провиантская, десять. — Этот штаб на первом этапе становится главной целью повстанцев. За нами по мосту переходят отряды Каретникова и советские роты Соколова и Панченко. — Когда начнём? — спросил Соколов. — Завтра в 5 утра. Как раз первый день Рождества и петлюровцы меньше всего будут готовы к бою. Наверняка многие перепьются, — Махно усмехнулся. — Вот мы их и поздравим с праздничком. Товарищи Соколов и Панченко ведут свои роты на мост по моему сигналу. Я пущу ракету. — Но, товарищ Махно, охрана на мосту может поднять тревогу, увидев поезд. — Охрану надо приучить к нему. Для этого пусть сегодня же ремонтники два-три раза продефилируют туда-сюда на платформе, прищепив к ней три товарных вагона, в которые я утром и погружу свой отряд. Когда стали расходиться с совещания, Махно уже на улице сказал Марченко: — Алёша, найди Чубенко и организуй с ним бригаду из наших здоровых хлопцев. Как только мы высадимся на перроне, пусть они сразу загружают в вагоны оружие, патроны и обмундирование. В драку чтоб не лезли. Обойдёмся без них. Грузились гуляйпольцы в вагоны без четверти пять, рассветом ещё и не пахло. На паровоз, к машинисту, Махно послал Чубенко: — Ты был машинистом, знаешь эту премудрость. Проследи, чтоб поезд остановился точно у перрона, и потом заставишь проманеврировать куда надо к складам с оружием. Через мост проехали, не увидев ни одного из сторожей, видимо, собравшихся в караульные будки и отмечавших Рождество. На перроне городского вокзала, куда выскочили из вагонов гуляйпольцы, никого не оказалось, но перрон был завален винтовками и обмундированием. — Чубенко, за дело! Остальные за мной! — крикнул Махно и, вынув маузер, ворвался в вокзал. Из вокзала кинулись к выходу на площадь находившиеся там петлюровцы, толкаясь и давя друг друга. Большинство их были без оружия. Едва оказавшись на площади, Махно крикнул: — Лютый, ракету! Хлопнула ракетница, взвилась искрящаяся звезда, и только теперь засвистели пули. Как и полагал Махно, петлюровцы отстреливались вяло, лишь на Провиантской из штабных окон застрочили пулемёты, сразу уложив на землю атакующих. Нестор, увидев две пушки, бросился к ним. — Кто командир? — Я, — явился перед ним фейерверкер. — Шаровский?! — ахнул Нестор. — Ты, сукин сын?! — Я, Нестор Иванович. Командуйте, чё надо. — Видишь пулемёты? Дай пару осколочных по штабу. — Это мы запросто, — кинулся Шаровский к прицелу. — Для своих не жалко. И влепил точно два снаряда по окнам штаба. Пулемёты смолкли. Гуляйпольцы поднялись в атаку. — Спасибо, Вася! — крикнул Махно Шаровскому. — Ты реабилитирован. Медленно занимавшийся рассвет застал Екатеринослав в трескотне перестрелки. Стрельба слышалась со всех сторон, то учащаясь, а то почти затихая. К вечеру смолкла. Махно не поленился, отыскал Шаровского. — Вася, все пушки кати к вокзалу, там наши грузят оружие в вагоны. Снаряды тоже не забудь. Комиссар тюрем товарищ Степанов явно не спешил исполнять приказ главнокомандующего, поэтому на следующий день с утра все тюрьмы и подвалы с заключёнными открывали гуляйпольцы. — Выходь, товарищи. Батько Махно не велить по тюрьмах сидеть. Та швидчей, швидчей. Город мигом наполнился лихой публикой, знавшей одно ремесло — разбои и воровство. За старое они и принялись ещё «швыдчей». Двое из них тащили узлы от базара и наскочили на Махно. Оба ражие, здоровые, Нестор им едва по плечо был. — Эт-то, что такое?! — спросил он строгим голосом, но, увы, едва ли не женским. — А тебе что за дело, сопляк? — прорычал один. — Дай ему, Митька, по мусалу за любопытство. Лютый, стоявший за спиной батьки, потянулся было к кобуре, но не успел. Махно сам среагировал мгновенно и уложил обоих из револьвера. Тут же нашлась и хозяйка узлам: она бежала за грабителями, и боясь их, и на что-то надеясь. — Ой, хлопчики, — причитала она. — Великое вам дякуй. Ци злодии мого чоловика трохи не забили. Ой, шо ж творится! О, господи! Она схватила спасённые узлы и побежала назад, продолжая причитать. Махно хмурясь сунул револьвер в карман. Лютый решил польстить батьке: — Доброе дело створил, Нестор Иванович. — Уж куда добрей, — проворчал Махно. На следующий день грабители подожгли на базаре несколько лавок, пытаясь поживиться в суматохе. В ревкоме Мартыненко, подзуживаемый Степановым, выговаривал Нестору: — Разве ж так можно, товарищ Махно, без согласия ревкома, самовольно выпустить всю сволочь на улицу? Батька хмурясь сидел на краю стола и писал воззвание: «...При занятии города Екатеринослава доблестными партизанскими революционными войсками, во многих частях города усилились грабежи, разбои и насилия... Я, именем партизан всех полков, объявляю, что разбои и насилия будут мною пресекаться в корне. Каждый преступник, особенно прикрывающийся именем махновца, будет расстреливаться. Главнокомандующий батько Махно». — Прошу немедленно отпечатать и расклеить по городу. Я уже двух таких шлёпнул. А если понадобится, и двести пущу в расход. Сразу же по взятии города был создан новый Екатеринославский губернский ревком во главе с военкомом Григорием Мартыненко, в который вошли только большевики. Явившийся в гостиницу Марченко, кривясь в усмешке, сказал Нестору: — Выкатили меня, батька. — Откуда? — Как откуда? Из ревкома. — Почему? — Кажуть, наша программа им не подходит. — Чего они там мудрят? — Та не расстраивайся, они и эсеров ни одного не включили. — Да я пойду им накачаю права, — возмутился Махно. Однако Щусь и Каретников стали его отговаривать: — Брось, Нестор, не связывайся. Нам же, главное, оружие вывезти. — Нет. Зло берёт: они кировать [9], а мы воевать. Вот почему, братки, я ненавижу власть. Кто в неё лезет? Лицемеры и карьеристы. В гостинице Нестора отыскал Белаш. — Виктор, — обрадовался Махно. — Где ты пропадал? — На Кубани. — Как там? — Они скорей Деникина поддержат, чем нас. — Чёрт с ними, казаки есть казаки. Тут вот большевики нарываются на ссору. — Да я уже в курсе. — Откуда? — Да в отрядах повстанцы ропщут: мы, мол, воевали, а в «галихвах» «большаки» красуются. Махно, всегда близко к сердцу воспринимавший настроение масс, направился в ревком с решением устроить там тарарам, несмотря на уговоры товарищей не делать этого. Едва поздоровавшись с председателем, напористо спросил: — Товарищ Мартыненко, это отчего же вы не включаете в ревком анархистов? — Нестор Иванович, — улыбаясь, развёл председатель руки. — А вы? Вы у нас главнокомандующий, можно сказать, первое лицо в городе, а значит, и в ревкоме. Махно несколько смутился: «А ведь верно», но вслух спросил: — А почему эсерам отказали? Они такие же революционеры, как и мы. Вместе с нами брали город. — Вы забыли, Нестор Иванович, о мятеже эсеров в Москве. Они сами себя наказали. И потом, вы же должны понимать: власть ревкома — временная. Наладится жизнь, соберём съезд рабочих и солдат и изберём Совет депутатов, и пусть правят те, кому доверит народ. И, насколько я знаю, ваша программа приветствует избрание снизу. Как видите, мы с вами вместе на одной баррикаде. Кстати, ревком ничего не имеет против того, что вы забираете белогвардейское оружие, но нам бы тоже хотелось иметь запас, оставьте хоть немного винтовок. — Но ваши роты все при оружии, а у меня, стыд сказать, некоторые с палками и рожнами. — Конечно, конечно, пики — это анахронизм. Но, видите ли, мы собираемся поставить под ружьё рабочих. Так что надо поделиться. — Хорошо. Сколько вам нужно? — Я думаю, с тысячу. — Ладно. Подвезём. Едва Махно ушёл, Мартыненко позвал секретаря: — Пожалуйста, ко мне немедленно комиссара железных дорог Стамо и коменданта станции Орделяна. Когда вызванные явились, Мартыненко заговорил: — У нас опять нет контроля. Гуляйпольцы грузят в вагоны оружие, а вы, товарищ Орделян, хлопаете ушами. — Но, помнится, мы их и звали на помощь, обещая оружие, — обиделся комендант. — И потом, Махно главнокомандующий, я вроде ниже его по должности. — Он в бою главнокомандующий, а на станции и на железной дороге вы со Стамо главнокомандующие. — А в чём, собственно, претензии? Не можем же мы заставить выгружать вагоны. — Никто этого и не велит. Кстати, что они загрузили? — Несколько пушек, около сорока пулемётов, винтовки, ну и вагон снарядов и патронов. — Ничего себе. У Махно губа не дура, — председатель задумчиво посмотрел в окно. — Конечно, о выгрузке речи не может быть, это чревато... Но... Где эти вагоны? На каком пути? — На первом, у платформы. — Вы что? Соображаете? Вагоны со снарядами у платформы. А ну взрыв? Вы разнесёте вокзал. Товарищ Стамо, что вы-то смотрите? — У меня не сто глаз. — Григорий Савельевич, что вы ходите вокруг да около, — не вытерпел Орделян. — Говорите прямо, что сделать с этим махновским составом? Надо под откос? — устроим. — Но, но, Фёдор, брось эти шуточки. — Какие шуточки? Я же вижу, Махно вам — кость поперёк горла. Вот и говорите, что надо сделать. Мы здесь все свои. Махно, открывая совещание своих командиров, начал с поздравления: — Ну что, товарищи, с Новым 1919 годом. Мы его начали с победы, значит, по приметам, должны весь год побеждать. Теперь мы с оружием, нам сам чёрт не брат. Алёша, ты отправил винтовки ревкому? — Да, тысячу, как было приказано. — А нашим безоружным всем выдал? — Всем, и по сотне патронов каждому. Кроме того, по два ящика на тачанку к пулемётам. — Отлично. А ещё винтовки остались? — Полвагона. — Артиллерия? — Три вагона пушек и вагон снарядов. — Шаровский загрузил свои пушки? — Нет. Махно поискал глазами Шаровского, нашёл, спросил: — В чём дело, Василий? Я же тебе сказал: грузись. — Нестор Иванович, я уже учёный. На фронте так вот погрузили батарею в поезд, а он под откос. А у меня отличные кони, битюги немецкие, на кой мне сдался вагон, который ещё неизвестно, доедет до места или нет. — Может, ты прав, — пожал плечами Нестор. — Я на войне не был, фронтом не учен. И только батько начал свой доклад, как дверь распахнулась и на пороге появился испуганный, бледный Просинский. — Петлюровцы! — закричал он. — Их видимо-невидимо. Наши бегут. Спасайтесь. Все выбежали на улицу, с северо-запада сухим хворостом потрескивали выстрелы. — Что каменцы проспали, что ли? — крикнул Нестор Просинскому. — Две роты разве устоят против дивизии. Самокиш раздавил их. — Семён, быстро с тачанками на мост, — скомандовал Махно. — Марченко, к кавалеристам, Чубенко, чеши на вокзал, постарайтесь выхватить эшелон с оружием. Вася, Шаровский, постарайся проскользнуть на ту сторону на своих битюгах, выхвати пушки и снаряды. Пожалуйста! Со двора вывернула тачанка, впряжённая парой, с Лютым на облучке. — Батька, сидай. — Виктор, — крикнул Махно Белашу. — Садись со мной. Да быстрее. Может, проскочим. Все бежали к реке, к мосту. Но мост был наводнён тачанками и кавалерией. Пешие спускались на лёд и спешили на левый берег. Петлюровцы начали стрелять из пушек, посылая снаряды на реку. Взрывы рвали лёд, образуя полыньи. Бойцы барахтались в тёмной воде, тонули. Над рекой стояли крик и стоны. Гудел мост, трещали поручни. Паника была всеобщей. Никто никого не слушал, все словно обезумели. С большим трудом под Синельниковом Махно собрал своих уцелевших командиров и повстанцев. Все были удручены. Белаш не удержался, мрачно пошутил: — Хорошо начали Новый год. По вашей примете, Нестор Иванович, теперь весь год будем драпать. — Тебе всё шутить, — проворчал Нестор. — Что там в Каменском делали эти роты? Вместо того чтобы наблюдать за продвижением сичевиков, они охраняли ревком. Пока Самокиш не прищемил им хвост. [/QUOTE]
Вставить цитаты…
Проверка
Ответить
Главная
Форумы
Раздел досуга с баней
Библиотека
Мияш "Одиссея батьки Махно"
