JavaScript отключён. Чтобы полноценно использовать наш сайт, включите JavaScript в своём браузере.

Ответить в теме

Сообщение: <blockquote data-quote="Маруся" data-source="post: 387838" data-attributes="member: 1"><img src="http://loveread.me/img/photo_books/80244/nazv.jpg" alt="" class="fr-fic fr-dii fr-draggable " style="" />ОТ АВТОРАНестор Махно, оболганный и облитый такой грязью (к чему помимо большевиков приложили руки и известные советские писатели, особенно окарикатуривавшие его), что соскрести её и показать истинное лицо этого революционера-анархиста, ни разу не покривившего душой перед народом, я счёл своим святым долгом.В Гражданской войне все были жестоки, и Махно не исключение, но...У махновцев строго исполнялся приказ: «Всех продотрядчиков расстреливать на месте». И вдруг сам Нестор, заметив среди них 15-летнего мальчишку, подозвал его, расспросил и отпустил: «Иди. Подрастёшь, поумнеешь, поймёшь». Мальчика звали Мишей Шолоховым. Что это? Или батько почувствовал в нём родственную душу (Нестор писал стихи и среди штабных имел шутливое прозвище «Пушкин»)? Или вдруг пожалел подростка?Нет, как хотите, а я полюбил Нестора Ивановича — этого правдивого, непоколебимого борца за трудовой народ. Никого так не любили украинские крестьяне, как его, не случайно дали ему самое высокое звание Батько, которое он ценил выше всех наград и почестей. Орден Боевого Красного Знамени так ни разу и не надел: «Я не за это воюю», звание генерала, которое сулили ему белые, отверг с презрением и брезгливостью.В хронике «Одиссея батьки Махно» я постарался показать, каким он был в действительности, очистив его от грязи и вымыслов партийных карикатуристов.«Передайте от меня товарищу Махно, чтобы он берёг себя, потому что таких людей, как он, в России немного», — писал Кропоткин, и автор с ним абсолютно согласен.Считаю, приспело время сказать о Несторе Махно пусть запоздалую, но правду.ПЕРВАЯ ЧАСТЬ<img src="http://loveread.me/img/photo_books/80244/strela.jpg" alt="" class="fr-fic fr-dii fr-draggable " style="" />ЗЕМЛЯ И ВОЛЯОковы тяжкие падут,Темницы рухнут — и свободаВас примет радостно у входа...А.С. Пушкин1. ДомаВ бане было сумрачно. Крохотный огонёк лампадки, стоявшей на подоконнике, едва-едва освещал невысокий полок и каменку, не доставая прокопчённых углов и стен.Нестор сразу же опустился на лавку. Григорий взялся замачивать в шайке с кипятком веник.— Ты будешь париться? — спросил брата.— Нет.— Почему?— Нельзя мне, Гриша.— Вот те раз. Ты, помнится, до каторги любил парок.— До каторги любил, а теперь вот... погреюсь, помоюсь и годи.Но старший брат оказался допытлив:— С чего так-то, братишка? Тюремную грязь бы согнал.— Нельзя мне, Гриша, — с неохотой отвечал Нестор. — У меня ведь одного лёгкого нет.— Как так нет?— А так. В казематах-то сыро, холодно, — заболел туберкулёзом. Одно лёгкое, считай, сгнило. Доктора решили убрать его, чтоб, значит, второе сохранить. Вот так.Григорий был ошарашен этой новостью, вздохнул сочувственно:— Как же ты теперь, братишка?— Но-но, не раскисай, — усмехнулся Нестор. — Да не вздумай маме сказать. Да и вообще никому знать не надо.— Нет. Что ты, что ты. Я же понимаю, она и так испереживалась. Емельян вон с фронта без глаза явился, инвалид. Так она к Кригеру пошла, умолила принять его сторожем хоть. Всё ж кусок хлеба.— Принял?— Принял. Пожалел фронтовика. Сказал: «По отцу Ивану знаю, мол, все Махны добросовестные работники». Отец-то у него лучшим конюхом слыл.— Ну Борис Михайлович хоть и буржуй, а человек, — согласился Нестор. — Меня тогда, сопляка, в модельный цех определил, не в чернорабочие.— Какой из тебя чернорабочий был бы. Впрочем, и сейчас ты не краше: кожа да кости. Давай хоть спину потру, соскребу с тебя грязь тюремную.Натирая мочалкой спину Нестору, Григорий говорил успокаивающе:— Ничего, мы тебя откормим. Откормим, оженим; ты у нас ещё ого-го.— Уж и оженим?— А как же? Настя всякий раз за тебя спрашивала. Маме помогала посылки для тебя собирать. Всё норовила конфет побольше сунуть.— Да-а, мама, — вздохнул Нестор. — Я над её письмами, поверишь, Гриша, плакал всякий раз. Белугой ревел. Каторга-то мне пожизненная была, думал не увижу вас. А тут революция, слава богу. И всё — я на воле.— Ты, наверно, не знаешь, Нестор, когда тебя к смерти присудили, мама слезницу аж царице написала.— Ну да? С ума сойти.— Может, по её слезнице тебе и заменили смертный приговор на каторгу.— Может быть. Хотя вряд ли письмо до царицы успело дойти. Мне там сказали, что смиловались надо мной по несовершеннолетию. Мне до 21 года шести месяцев не хватало. [1]— И тут мамина заслуга, — засмеялся Григорий. — Смекаешь?— Нет, — признался Нестор.— Ты ж родился в 88 году, а она тебя записала с 89-го. Был бы с 88-го записан, не миновать тебе петли.— А ведь верно, Гриша. Ну мама, как чувствовала всё равно.— Вот именно, что из тебя разбойник вырастет, — пошутил Григорий. — Теперь поди Бутырка-то выучила?— Выучила, Гриша, хорошо выучила, теперь я, братка, твёрдый анархист, не разбойник.— Хоть бы ты растолковал брату, что это такое — анархизм.— Это когда, Гриша, никакой власти не будет.— Что-то я не пойму, Нестор. Кто-то ж должен править, вон, возьми телегу с лошадью, понужни её да кинь вожжи. Куда она тебя завезёт?— Умная лошадь домой и завезёт. Но человек-то не лошадь, Гриша, — тоже нашёл сравнение.После бани братья сидели на широкой лавке, попивая квасок. Нестор, откидываясь спиной к стене, прикрывая глаза, говорил, не скрывая торжества:— Господи, я дома... Наконец-то дома. Даже не верится... В дороге где, на станции, в вагоне ли задремлю и в глазах опять Бутырка, кандалы...— То-то я смотрю у тебя на руках следы остались.— У меня, брат, и на ногах заметы есть. Ты только маме не говори, Гриша.— Сказал раз и хватит. И долго ты их таскал? Кандалы те?— Ну ты ж знаешь, я не терплю несправедливости, с тюремщиками лаялся как собака, всё правду искал. Зато и получал и кандалы и карцер. Ну и туберкулёз впридачу. В больнице тюремной только и снимали. А так всю дорогу ими брякал.— Ах, Нестор, Нестор, горюн ты наш.Распахнулась дверь, обдав братьев мартовским холодом. В проёме появился паренёк.— Дядя Нестор, дядя Гриша, там уже заждались вас. Бабушка уже беспокоится, не угорели ли? Там к дяде Нестору друзья пришли. Ждут.Паренёк убежал, Нестор сразу засуетился, стал натягивать штаны.— Это никак Савы сын? А?— Угадал. Старший, Мишка.— Когда меня взяли, он под стол пешком ходил, а теперь эвон — парень. Во, время летит. Кто ж там пришёл-то?— Да, наверно, твои сторонники, которые уцелели.Когда они вошли в избу, в горнице под потолком сияла 10-линейная лампа, освещая стол, уставленный нехитрыми крестьянскими закусками и бутылками с самогоном. Вдоль стола у окон толпились гости. Среди них первым Нестор узнал Семенюту, дорогое лицо.— Андрей!— Нестор Иванович.Они обнялись, расцеловались. Отстранив Андрея, Нестор пронзительно вглядывался в его лицо, искал дорогие черты Александра Семенюты.— В тебе есть что-то от него.— Так мы ж всё же братья, — улыбнулся Андрей.— Мне писали, что Саша погиб, но как я не знаю.— Полиция окружила дом, он отстреливался, пока были патроны. Последний пустил себе в сердце.— Ну что ж, светлая память ему. Мы его никогда не забудем. О-о, Лева, здравствуй, — Нестор обнялся со Шнайдером. — Я рад тебя видеть. Лютый, ты ещё цел?— Цел, Нестор Иванович, — улыбнулся Исидор Лютый. — Вы на каторге уцелели, а уж здесь нам сам бог велел.И тут Нестор увидел стоявшего у окна молодого высокого парня, смущённо наблюдавшего за встречей друзей.— А этого хлопца что-то не узнаю.— Где ж тебе его узнать, — сказал Семенюта. — Когда тебя загребли, он ещё без штанов бегал. А ныне у нас это самый боевой товарищ Алексей Марченко.— Ну здравствуй, боевой товарищ, — протянул ему руку Нестор. — Я рад, что наша организация молодеет. Очень рад.— Алексей вас, Нестор Иванович, обожествляет, — сказал Семенюта.— Вот это напрасно, Алёша. Мы — анархисты принципиально против вождизма. Как в «Интернационале-то» поётся: «ни бог, ни царь и ни герой». В этих словах отрицается всякое идолопоклонство. Почему? Не задумывались?— Нестор, — вмешался Григорий. — Поздоровкались, пора и за стол. Мама вон уже сердится.— Что ты, что ты, Гриша, — замахала рукой старушка, сидевшая на краешке кровати и не сводившая истосковавшихся глаз с младшего сына, нежданно-негаданно явившегося с каторги. — Пусть с друзьями наговорится.— Вот за чаркой и будем говорить, — решительно сказал Григорий.Все стали рассаживаться.Григорий взял в руки «четверть» с замутнённой туманцем самогонкой, стал наполнять стаканы:— Ну что, Нестор, ты сегодня у нас главная радость. Скажи словцо.Нестор поднялся, взял свой стакан, заговорил негромко:— Ну что, товарищи, эта встреча, о которой ещё месяц назад я и мечтать не мог, для меня тоже огромная радость. Мы опять вместе. Жаль, что нет среди нас Александра Семенюты и Прокопия, брата его, отдавших жизни в борьбе с царизмом. Нет с нами и первого руководителя и вдохновителя нашей группы Вольдемара Антони...— Он далеко нынче, — заметил Шнайдер.— Жив? — спросил Нестор. — Где он?— Аж в Аргентине.— Ого! Ну и хорошо, что бежал, а то бы не миновать ему столыпинского галстука [2]. Надеюсь, услыхав о нашей революции, он вернётся и включится в борьбу. А она грядёт, товарищи, помяните моё слово, и будет нелёгкой.— Но ведь революция уже свершилась, — заметил Григорий.— Свершилась. А что она дала?— Ну как? Свободу. Тебя вон с каторги вытащила.— Верно, Гриша, свобода есть. Но война осталась, и так же как при царе «до победного конца». А земля-то у кого? У помещиков. А бедняки, которых мы поклялись защищать, по-прежнему без земли, без инвентаря, зачастую и безлошадные. Кадеты толкуют о выкупе земли. А где бедняк возьмёт денег на выкуп? Кто ему их даст? Мы — анархисты считаем, что коль революция провозглашает равенство, то и землёй надо наделить тех, кто на ней живёт и работает.— А помещиков к ногтю? Да? — спросил Лютый.— Не обязательно. Их тоже наделяем паями по количеству душ.— Эге, Нестор Иванович, так просто не получится, — заметил Шнайдер. — Не отдадут они за так.— Не захотят миром, силой возьмём.— Вот за это и выпьем, — поспешил вставить слово Григорий. — Нестор-братка, у нас горилка прокиснет.— Да, да, да, — легко согласился Нестор. — Виноват, братцы. Заболтался. Предлагаю выпить за нашу встречу. Мама, выпей же и ты с нами, — обернулся Нестор к матери.— Разве за твоё возвращение, сынок? Только глоточек, — попросила Евдокия Матвеевна.Потом, взяв свой стакан, чокнулась с Нестором, не удержалась — погладила его по голове, сказала растроганно:— Дай бог тебе здоровья, сынок. Здоровья и счастья.— Счастье его на Бочанах проживает, — хохотнул Григорий.— С этим успеется, — ответил серьёзно Нестор.После второго тоста оживилось, зашумело застолье. Всем вдруг захотелось говорить.Потом появился старший брат Махно Савелий со своей бутылкой. Обнялся с Нестором, поздравил с возвращением.На лавке у стены теснились, уступая место вновь прибывавшим. Нестор, слушая болтовню захмелевшего застолья, предложил вдруг:— Надо бы песню, братва. А?— А где Аграфена? Она у нас запевала.Молодая женщина явилась из кухни, молвила с шутливой укоризной:— Как петь, так сразу: Груня, а как пить так...— Гриша, что ж ты жену обижаешь? Наливай.Аграфена, поморщившись, выпила стакан, отёрла губы, закусила и, положив руки на плечи мужу, запела сильно и звонко:На вгороде верба рясна-а.Там стояла дивка красна...— Ну, всё, — скомандовал Григорий, и мужики дружно грянули:Хорошая тай врадлива-аИ ий доля несчастлива-а...Подогретые самогоном, пели мощно, азартно, так что лампа над столом помигивала.2. НачалоУже на следующий день Шнайдер демонстрировал Махно комнату-штаб анархистов. Нестор искренне радовался:— Вот мы и вышли из подполья, Лева. Теперь будем открыто пропагандировать идеи анархо-коммунизма. Это хорошо, что собираете сочинения наших теоретиков Бакунина и Кропоткина. Я бы ещё вот что предложил, надо обязательно достать их портреты и повесить здесь на стене. Кроме этого, необходимо и анархистское знамя.— Чёрное? — спросил Шнайдер.— Разумеется. Цвет земли — нашей кормилицы. Причём это не надо затягивать, на первомайскую демонстрацию мы должны идти уже под нашим знаменем. И ещё, я думаю это будет вполне справедливо, надо заказать художнику и большой портрет Александра Семенюты и повесить его рядом с нашими теоретиками.— А где взять-то? С чего его рисовать?— У мамы сохранилась фотография, где Саша снят с Антони. Вот с неё и сделаем. Семенюта стоял у истоков анархистского движения в Гуляйполе, и он достоин чести находиться рядом с Кропоткиным.— Кропоткин, я слышал, за границей.— Услыхав о революции в России, я уверен, он вернётся. Вот увидишь. Жаль только, что он в преклонном возрасте, старик. Но наш старик.Мы должны принять знамя анархизма-коммунизма из его слабеющих рук. Мы. Это наш долг. И только.Заслышав о появлении Махно в штабе анархистов, туда стали собираться сторонники этого движения. Пришли братья Шаровские, Филипп Крат, Хундей, Лютый, Марченко.Появлению каждого Нестор искренне радовался, а со своими бывшими соратниками обнимался и даже целовался.— О-о, Алексей Васильевич! — встретил он восторженным восклицанием анархиста Чубенко. — Как я рад, что ты уцелел.Они обнялись, трижды облобызались.— Я тоже рад тебе, Нестор Иванович. Бери-ка ты нашу группу под своё крыло, будь нашим председателем.— Ты что, Алёша, толкаешь меня во власть? — усмехнулся Махно. — Ты ж знаешь наш лозунг: долой любую власть!— Знаю. Но должен же быть в группе старший товарищ, если хочешь, учитель. А ты? Вчерашний каторжник, как раз и подходишь на эту должность.— Это только ты так думаешь?— Почему я? Мы все, как революция свершилась, меж собой сговорились, как только приедет товарищ Махно, мы его тут же в командиры. Мы давно порешили, как вы воротитесь, вас и выберем в атаманы.— А то вон в Дибривке уже есть командир, — продолжал Чубенко. — А чем хуже Гуляйполе?— А кто там?— Щусь Феодосий, бывший матрос. Лихой парень, несколько хвастлив, но, я думаю, это молодая кровь в нём клокочет.— А сколько ему?— 24 года уже.— Самый возраст умнеть. Но раз вы так решили, буду кошевым. И только.— Алексей Васильевич, сколько в нашей группе человек?— Около двадцати.— Ну что ж, для начала неплохо. У нас раньше едва десяток набирался. Надо разворачивать пропаганду среди рабочих и крестьян, знакомить их с нашим анархистским учением, нашими задачами на сегодняшний день. Тебе, Алексей Васильевич, как машинисту придётся взять на себя заводских рабочих. Начинать надо с профсоюзов, собирай всех деятелей сюда, проведём с ними совещание. Я возьму на себя крестьян, на носу весенний сев, а земля как была у помещиков, так и осталась.— Так во Временном-то правительстве кто сидит, — заметил Крат.— Вот именно, Филипп, там есть и помещики и капиталисты. Эти сверху никогда не отдадут команду отдавать землю крестьянам, а заводы рабочим. Никогда. Так мы в Гуляйполе начнём снизу, нам видней и ближе интересы трудового народа.Ещё говоря, Нестор краем зрения заметил, как в комнату бесшумно вошёл человек и встал там у дверей, со вниманием вслушиваясь в речь Махно.«Наверно, кто-то из новичков», — подумал Нестор, но едва он заговорил о передаче земли крестьянам, как вошедший громко поддержал его:— Совершенно верно, товарищ, — и решительно направился к столу, протягивая руку Нестору. — Крылов-Мартынов.— Махно, — привстал Нестор, пожимая тёплую руку незнакомца. И не успел спросить кто он, как тот, обернувшись к присутствующим, представился сам:— Товарищи, я социалист-революционер и направлен к вам уездной организацией эсеров помочь организовать Крестьянский Союз. Сейчас крестьяне разобщены, а так называемые проправительственные Общественные комитеты меньше всего думают о земле. Поэтому мы в Александровске уже создали Крестьянский союз, пора и вам, гуляйпольцам, следовать нашему примеру.— А какова ваша программа, товарищ Крылов? — спросил Чубенко. — Партии эсеров, разумеется?— Мы — эсеры требуем демократической республики, всеобщего избирательного права, свободы слова, печати, совести, собраний, всеобщего бесплатного образования, 8-часового рабочего дня, социального страхования, организации профсоюзов.— А как с крестьянством? — спросил Махно.— Мы требуем передачи земли в общественное владение.— Всё хорошо, кроме одного, — сказал Нестор.— А именно?— Именно — сохранения государства, которое всегда становится врагом трудового народа.— Но, товарищ Махно, мы же за демократическую республику. Заметьте, за свободу, равенство...— Вот-вот, не с этого ли начиналась Великая французская революция. А кончилось чем? Кончилось монархией Наполеона.— Но мы принципиально против монархии.— Знаю, товарищ Крылов, знаю. И то, что вы, эсеры, терроризировали царское правительство, знаю. Более того, всегда одобрял это и сам принимал в терроре посильное участие, за что восемь лет и восемь месяцев бренчал кандалами на каторге.— Кстати, товарищ Махно, я тоже проходил сей «университет», — улыбнулся Крылов.— Вот видите, товарищ, мы с вами из одной купели, а думаем розно. Но, что касается Крестьянского Союза, то я обеими руками «за».— Я рад, товарищ Махно. Когда мы сможем созвать крестьян на митинг?— Да хоть завтра.Нестор обернулся к Шнайдеру:— Лева, составь объявление о митинге: завтра с 9 утра на Соборной площади.— А придут ли?— Придут. Укажи только в объявлении, что митинг собирается анархо-коммунистами по вопросу о земле. И безногие приползут.— А где, в каких номерах мне посоветуете остановиться? — спросил Крылов-Мартынов.— Какие там ещё «номера», товарищ, — сказал Нестор. — Вы наш гость, у меня и остановитесь.Придя домой, Нестор попросил мать приготовить яичницу и поставить самовар.— Прошу в горницу, — пригласил гостя Махно. — Рассказывайте, что там в уезде творится, в губернии.— То же, что и по всей стране. Свободу получили, тюрьмы открыли, а к власти пришли кадеты. От этих крестьянам нечего ждать.— А ваши-то есть в правительстве?— Из эсеров Керенский — министр юстиции.— Ну и должность вам отвалили кадеты, — усмехнулся Махно. — Царские законы, как я понимаю, по боку, новых ещё нет. На какие же законы опирается ваш министр юстиции?— Ну, вам всё сразу и подавай.— На то она и называется Революцией, чтоб смести старый строй и строить новый. А кадеты, так называемые конституционные демократы, всё же монархисты. Верно?— Пожалуй, так, — согласился Крылов.— Не пожалуй, а точно. Стало быть, в любой момент они могут вернуть монархию, посадить на шею народу тех же Романовых. Власть кадетов чревата реставрацией.— Трудно с вами не согласиться, товарищ Махно.— Спасибо за согласие, товарищ Крылов. Но вы всё же не сказали, что в уезде делается?— Вас, конечно, интересуют анархисты?— И они тоже.— Появилась в Александровске известная анархистка Никифорова.— Маруся?— Она самая.— Ну, этой палец в рот не клади. Она, слышал я, сидела в Петропавловской крепости.— Да. Потом её выслали в Сибирь, она бежала в Японию, оттуда в Америку, потом в Европу.— Ай да Маруся, бой-баба.— Баба ещё та. Освоила все европейские языки, на любом чешет как на родном. Но опять проповедует террор. Мало того, тренируется в стрельбе вместе с мужем.— Кто у неё муж?— Поляк какой-то, тоже анархист. И тоже толкует, что всех контрреволюционеров надо на мушку.— Хороша семейка, нечего сказать, — засмеялся Махно. — Но поляку этому я не завидую. Ей-ей. Маруся — порох, как он с нею ладит?Евдокия Матвеевна появилась в горнице с тяжёлой сковородой.— Снидайте, хлопцы, на здоровьичко.Они принялись за яичницу, Нестор сказал:— Никифорова наверняка возглавила анархистов.— Угадали, товарищ Махно. Мало того, зовёт к экспроприации банков.— А что? Может, она права. Стоит и нам подумать над этим. Организации деньги как воздух нужны.— Я бы пока не советовал, Нестор Иванович.— Почему?— Губернский комиссар тут же вышлет на вас вооружённую команду и вашу организацию разгонят, а вас и расстрелять могут. Время-то военное.— Пожалуй, вы правы. Но вот война. Народ устал от неё, оттого и в революцию подался. А что получилось? Народ свалил царя, а результатами воспользовались капиталисты. Опять как при Николашке: война до победного конца. Для чего ж тогда революцию делали?— Да внизу уже невтерпёж было.— Вот именно невтерпёж. Нас революция выпустила с каторги, спасибо ей. А дальше? Полицию переименовали в милицию. В милиции служат те же, что нас ловили, ещё ж и красные банты цепляют. Революционеры. Не удивлюсь, если Мария Никифорова начнёт их щёлкать.— Но согласитесь, милиция сейчас вполне к нам лояльна.— Лояльна, пока силу власти не почувствует. Пристав, вон, мне чуть не кланяется, а случись контрреволюция, он мигом меня скрутит.— Вот поэтому-то, товарищ Махно, революцию надо продолжать, но уже мирными средствами, созданием Крестьянского союза, усилением заводских профсоюзов, неплохо и в армии вести пропаганду.— Я думаю, всё же надо вооружаться, — сказал Нестор.— А не насторожится комиссариат?— А что, мы ему будем докладывать, что ли?— А провокаторы?— У нас не Петербург — Гуляйполе, все потомки запорожцев. Я уверен в своих друзьях. Это у вас, у эсеров, такие «фрукты» произрастали.— Вы имеет в виду Азефа? Да, этот «фрукт» много бед натворил в организации. И то, что он предавал товарищей, — вред, конечно, но не главный. Главное, его предательство посеяло в наших рядах подозрительность, недоверие друг к другу. Даже, говорят, Вера Фигнер плакала от досады и брезгливости: «В таком чистом деле — революции такая грязь обреталась».— Надо было прикончить его. И только.— Азефа разоблачил Бурцев. Его судили в Париже, приговорили к смерти, и только его и видели.— Смылся?— Бежал.— Эх вы, за князьями да губернаторами охотились и не выпускали, а тут свою сволочь прошляпили.— Может, отыщется ещё. В ЦК принято решение: любой революционер при встрече с Азефом обязан его пристрелить.После чая Нестор предложил Крылову:— Давай сходим в наш штаб, а к ночи воротимся.Посмеиваясь, они вышли из дома.— Хорошая у тебя мать, Нестор.— Золотая женщина, — согласился Махно. — Овдовела рано, пятерых вот таких балбесов подняла. Меня когда загребли и мне петля светила, она в месяц поседела. Знаешь, на каторге не раз на себя руки наложить хотел, только мысль о ней удерживала, понимал, какой это будет удар для мамы. Ради неё и держался.— А это что за книгу ты несёшь?— Да это «Записки революционера» Кропоткина. Когда вышел из Бутырок, купил на развале. Несу хлопцам, пусть читают. Я думаю, труды Петра Алексеевича каждый анархист должен как «Отче наш» знать.— Сам-то прочёл?— Дважды. Мудрый старик, благородный.— Он ведь не только революционер, Нестор, а и учёный.— Знаю я, у него труды по географии есть. Я ж и говорю, умница.3. Назвался груздемМахно взобрался на трибуну, сколоченную ещё в начале марта для митингов в честь революции и ещё пахнущую смолой. Окинул Соборную площадь быстрым взглядом и вполне оценил старание своих молодых анархистов: «Молодцы, тысячи две-три собрали».Подсёдланные кони, там и тут привязанные у плетней и заборов, телеги в переулках и соседних улицах, всё указывало на то, что не только гуляйпольцы пришли на митинг, но и многие крестьяне съехались из ближайших деревень.Махно подступил к высоким поручням, поднял руку, и площадь, пред тем гомонившая, начала постепенно стихать.— Товарищи хлеборобы, дорогие мои земляки, — громко начал Нестор. — К нам из Александровска приехал с сообщением социалист-революционер, товарищ Крылов-Мартынов. Давайте послушаем его.И тут из толпы донеслось:— А шож ты сам-то, Нестор Иванович, с нами не прозмовляешь? А?— Я успею. Первое слово гостю положено.— Товарищи, наша партия эсеров всегда поддерживала главные интересы крестьянства, а именно настаивала на передаче земли вам безвозмездно, без всякого выкупа, — начал Крылов и почувствовал, как всё более стала притихать толпа. Такое внимание всегда вдохновляло его.— От Временного правительства мы вряд ли дождёмся такого решения, — продолжал он, повышая голос. — На то оно и Временное, чтоб ничего не решать. Однако под нажимом эсеров и наших союзников правительство решение этого вопроса отложило до созыва Учредительного собрания, которое, видимо, соберётся в конце этого или начале 18-го года. Теперь, чтобы вопрос о земле был решён в вашу пользу, надо, чтобы в Учредительное собрание прошло как можно больше социалистов-революционеров. А для этого, товарищи, вы должны создать здесь Крестьянский Союз, какой уже создан в уезде. Именно Крестьянский Союз сможет обеспечить на выборах победу нашей партии, а стало быть, и защиту ваших интересов.«Красно говорит товарищ Крылов, — подумал Нестор. — Язык подвешен хорошо. Но и мы ж не лыком шиты».Крылов закончил призывом немедленно всем вступать в Крестьянский Союз и вместе с партией эсеров добиваться победы в Учредительном собрании.— Товарищи, у кого есть к докладчику вопросы?— Дорогий товарыш, — послышалось из толпы. — А колы ця проклята вийна кончыця, бо вже обрыдла.— Эт-то не по теме нашего разговора, — отвечал обескураженно Крылов.— Да, да, — поддержал его Махно. — Это вопрос к сегодняшним правителям, трясця их матери.В толпе прыснул короткий смешок. И тут же вспорхнул вопрос:— А колы ж землю делить будем? Свободу далы, а шо нам з её чоботы шить, чи шо?— Я ж сказал, товарищи, что на Учредительном собрании будет решён этот вопрос, — ответил уже с плохо скрытым раздражением Крылов, почувствовав, как гаснет к нему интерес толпы: «Тупость какая-то».— Ну что ж, вопросов больше нет, — резюмировал Махно. — Теперь позвольте мне выступить.— Дозволяймо, Нестор, валяй, — весело молвил чей-то доброжелательный голос.— Товарищи, я выступаю от имени анархистов-коммунистов Гуляйполя. И должен поддержать товарища Крылова: Крестьянский Союз нам действительно необходим, чтобы всем миром углублять революцию и защищать интересы хлебороба, но... но только не для проталкивания эсеров в Учредительное собрание. Как хотите, товарищи, но Учредительное собрание — это картёжная возня политических партий, а значит — обман трудящихся. Пусть обижается товарищ Крылов, но я высказываю мнение анархистов. Крестьянство не о выборах в Учредительное собрание должно сейчас думать, а о том, как получить скорее землю и приступить к севу.— Верно, Махно! — закричали в толпе.— Мы анархисты будем бойкотировать Учредительное собрание. Мы отрицаем любую власть, которая всегда думает только о своих привилегиях.— Сыпь, Нестор, сыпь им в портки, — крикнул кто-то.— Мы готовы хоть завтра отнять у помещиков землю, но нам говорят: рано, мол. И даже грозят, мол, попробуйте и пошлём на вас войско. Тогда мы предлагаем первый шаг: отказаться платить за аренду.Помещик сидит в уезде, а то и в Екатеринославе, хлещет по ресторанам вино, водку, а на его земле проливает пот крестьянин-арендатор, заробляя ему ещё гроши на красивую бездельную жизнь. Так, спрашивается, кто должен владеть этой землёй? Ответ вы знаете, и мы, анархисты, на вашей стороне, и не на словах, как социалисты-революционеры, а на деле. Для начала: долой арендную плату! Да здравствует Крестьянский Союз!Толпа гудела от внезапно вспыхнувшего говора. Где-то спорили, в другом месте доказывали, в третьем кричали:— Нестор Иванович, дозволь спросить?— Да, да, — придвинулся снова к поручням Махно.— Где записываться в Союз?— Давайте сделаем так. Вы на каждой улице, участке или в деревне выберите наиболее уважаемого грамотного человека. Потом эти уполномоченные соберутся в управе и выберут из своих рядов председателя Крестьянского Союза, и у него вы будете записываться. На собрании уполномоченные пусть договорятся, когда и где собирать волостной съезд селянства. Решения таких съездов и станут законными для исполнения в нашей волости.— Нестор Иванович, — раздался басовитый голос, — так будь сам председателем Союза.— Спасибо за доверие, товарищи, но я занят в секции анархистов.Когда возвращались с Соборной площади, Крылов сказал:— Ну, товарищ Махно, пропал ты. Вот увидишь, соберутся уполномоченные с участков и выберут тебя.Агент от уездного комитета Крестьянского Союза товарищ Крылов-Мартынов оказался прав. Через день собравшиеся к анархистам уполномоченные по участкам единогласно постановили: «Товарища Махно избрать в комитет Союза и быть ему председателем».Слабое возражение Нестора о том, что анархизм противник всякой власти и что ему поэтому не с руки становиться начальником, не имело успеха.— Нестор Иванович, ты пострадал за народ при царизме, ты знаешь, как делать революцию, тебе и карты в руки. Так что берись, мы тебе и плату назначим.«Вот уж истина, — подумал Нестор, — назвался груздем, полезай в кузов».Весть о том, что председателем Крестьянского Союза стал Нестор Махно мигом облетела Гуляйполе и окрестности, и потянулись мужики к анархистскому штабу: кто пешком, кто вершними, а кто и в коляске.— Нестор Иванович, запиши меня в Союз.Махно взял толстую амбарную книгу, написав крупно на обложке:«КРЕСТЬЯНСКИЙ СОЮЗ ГУЛЯЙПОЛЬСКОЙ ВОЛОСТИ» — 29 марта 1917 года. Быстро разграфил несколько страниц.— Итак, начнём... Фамилия Шимко Леонид... Семейный... трое детей... земли нет. Значит, бедняк. У кого арендуешь землю?— У помещика Классена.— Так и запишем в «Прочие»: арендатор у Классена.— Ну что ж, товарищ Шимко, поздравляю вас со вступлением в Крестьянский Союз.— Спасибо, Нестор Иванович, — протянул крестьянин задубевшую как подошва ладонь.И тут Махно увидел на краю стола плетёный кузовок, прикрытый тряпицей, который Шимко незаметно поставил, пока Нестор писал.— Это что? — нахмурился Махно.— Это гостинец... Яички.— Я тебе, что? Пасхальный поп? Да? — закричал Нестор, серея лицом. — Урядник?— Но от чистого сердца, Нестор Иванович, — бормотал испуганно Шимко. — Не серчай... не обижай... Сказали, что председателю платить надо, а у меня денег нет...— Леонид, — сразу севшим до хрипоты от гнева голосом просипел Нестор, — уходи, уноси свои яйца, пока я их не расколотил.Шимко взял кузовок, дошёл до двери, остановился, обернулся и сказал с упрёком:— Эх, товарищ Махно, я к тебе от чистого сердца, а ты... — и вышел, оставив-таки кузовок у двери на стуле.— Вот положеньице, — хмурился Махно, кусая губы. — Исидор, ступай за дверь, впускай их по одному, и чтоб никаких мне подношений.Когда зашёл очередной крестьянин, Махно зорко осмотрел руки мужика: у того был в руке только свёрнутый кнут. Нестор успокоился.Уже вечером, когда Махно вместе с Чубенко подбивал результаты первого дня председательской работы, к его матери явился Лютый, волоча полную корзину и мешок, набитый продуктами.— Евдокия Матвеевна, это плата Нестору Ивановичу от хлеборобов. Но только, пожалуйста, не говорите ему об этом.— Почему?— Так он же бешенеет от этого. Кричит, что я де не поп, чтоб обдирать бедняков. А они ж сами его выбрали председателем и платят чем могут. Вот тут ещё надавали рублей. Пожалуйста, не говорите ему.— Хорошо, Исидор, я поняла. Смолчу, — вздохнула Евдокия Махно, пряча деньги в карман фартука.4. Рабочее делоЗапись в Крестьянский Союз растянулась на несколько дней.Перелистывая свой труд, Нестор отмечал:— Ты гля, кулаки-то не хотят в Крестьянский Союз вступать. Ну ничего, рано или поздно дойдёт дело до дележа земли — спохватятся. На ближайшем крестьянском съезде надо предложить вписать в резолюцию: на землю имеют право только крестьяне.Махно не отказывал себе в удовольствии хихикать, изображая рожи помещиков, оказавшихся вдруг не записанными в крестьяне, а стало быть, не имевших права на землю.Но поразмыслив и вспомнив, что в союз, в сущности, не записались и батраки, уже корил себя:— Нет. Нельзя так. На землю все должны иметь равные права — и батраки, и помещики, и получать наделы согласно количеству душ в семье.— Ну помещики там наработают, — съехидничал Крат.— Пусть так. Но коль мы провозглашаем равенство, то и помещикам должны предоставить возможность трудиться.Едва закончилась запись крестьян, как Махно потребовал от Чубенко:— Давай заводских профсоюзников. Пошли Исидора на чугунолитейный и на мельницу, а Марченко — на мыловаренный, Филиппа — на пилораму и к столярам. В общем, командуй.Вечером в клубе анархистов собрались профсоюзные деятели гуляйпольских предприятий.На всякий случай Нестор проверил по списку заводов присутствующих:— От завода Кригера?— Есть, — отозвался голос.— От Ливийского мыловаренного?— Есть.— Отлично. От Вечлинского? Есть... От Кригера... От мельницы...— Товарищи, революция предполагает самое активное участие в ней трудящихся, ради которых она обычно и происходит, — начал Махно. — В нашей волости, вот, соорганизовались крестьяне. Я считаю, настало время и рабочему классу сказать своё веское слово. Ведь в программах основных партий заводы предполагается передать тем, кто на них трудится. И эсеры и мы, анархисты, стоим твёрдо на том, что земля — крестьянам, фабрики и заводы — рабочим. А ведь вы, профсоюзники, представляете интересы рабочих на местах, во всяком случае должны представлять. Что ж вы-то молчите?— Товарищ Махно, ведь революция-то началась в Петрограде, — сказал Серёгин. — Вот и сейчас вольно или невольно все смотрят на столицу или хотя бы на Екатеринослав. Как там они?— А анархисты считают, что всё должно идти снизу, от самодеятельности трудящихся. Что касается меня, то я предлагал экспроприацию всех денежных касс и банка, но мне товарищи отсоветовали, сказав, что не хотят видеть меня на виселице. Поэтому я предлагаю почти законный способ потрясти наших заводчиков. Все профсоюзы, объединясь, потребуют от всех без исключения хозяев предприятий увеличить зарплату рабочим, скажем, на сто процентов, то есть вдвое.— Они не согласятся, — сказал Миронов.— Знаю. Они не согласятся, если мы потребуем и пятидесяти процентов. Но от ста у нас есть возможность уступить, скажем, до восьмидесяти процентов. А куда отступать от пятидесяти? Ну как, товарищи вожди пролетариата?— Нестор Иванович, вам легко говорить сто-восемьдесят. А как это сделать нам? Ведь помимо профсоюзной деятельности мы ещё многие стоим у станков. Я скажу своему хозяину: давай десять процентов, он меня тут же выгонит с завода. Кто меня после этого примет в Гуляйполе на работу?— Какие ж вы, к чёрту, защитники трудящихся, — нахмурился Махно.— Так избрали на собраниях, доверили, так сказать.— Раз доверили, доверие надо оправдывать. Рано или поздно заводы будут у капиталистов отняты, вы должны быть готовы стать на них полными хозяевами. А вы на Петроград оглядываетесь. Забастовку-то хоть вы сможете организовать?— Так война ж идёт.— Мы остановимся на экономических требованиях, они вполне законны. Цены растут, рабочие нищают...Несколько часов судили-рядили завкомовцы и наконец остановились на том, что требования хозяевам предъявит от имени Совета профсоюзов Нестор Махно, пригрозив в крайнем случае всеобщей забастовкой.Уже когда стали расходиться, Миронов, улучив момент, сказал Махно:— Нестор Иванович, вы учитывайте, что рабочих будет очень трудно подвигнуть на забастовку. Все боятся увольнения, штрафов.— Надо, чтоб заводчики нас боялись, то есть рабочих. Революция же, дорогой товарищ. Пора спину-то выпрямлять.Когда на следующий день в Совете профсоюзов собрались хозяева предприятий, Махно, появившийся перед ними, несколько мгновений колебался, не зная, как же обратиться к ним. «Товарищи», язык не поворачивается, какие они ему товарищи. «Господа» тем более не подходит, слишком унизительно для него. И тут озарило:— Граждане заводчики, мне поручено предъявить вам требования рабочих...Махно увидел, как покривился хозяин мыловаренного Ливинский, и тогда Нестор, вперя в него свой взгляд (а он знал непереносимость его для многих), продолжал:— ...Ныне цены растут как на дрожжах, дошло до того, что рабочий на дневной заработок способен купить только булку хлеба на рынке. Поэтому приспел час вам, граждане заводчики, поделиться вашими доходами с рабочими, то есть поднять им зарплату.Махно сделал паузу, как бы давая уважаемым гражданам переварить новость. Ливинский, пригвождённый тяжёлым взглядом вчерашнего каторжника, даже не дёрнулся. Голос подал Вечлинский:— И на сколько же просит профсоюз поднять зарплату?Слово «просит» разозлило Махно, он перевёл взгляд на вопрошающего и отчеканил:— Профсоюз требует повышения на сто процентов.— О-о-о, — почти в один голос отозвались «граждане заводчики».— Это не серьёзно, господа, — оборотился Вечлинский к коллегам. — Я думаю, нам не о чем говорить.— Да, да, — согласились те.— Хорошо. Подумайте, граждане. А завтра сообщите ваше решение, — холодно ответил Махно. — В противном случае мы прибегнем ко всеобщей забастовке. И только.— Это что? Выходит, вы хотите остановить производство? — встревоженно спросил Кригер.— Нет, Борис Михайлович, это вы остановите производство своим упорством.Обращением к Кригеру по имени-отчеству Махно подчеркнул своё к нему уважение. Ведь именно Кригер в своё время принимал его — мальчишку на завод и направил учеником в модельный цех на престижную работу. И Махно, не избалованный человечным обращением, не мог не испытывать к нему благодарности.Но сегодня, ощущая себя защитником рабочих, он не смел и помыслить о какой-то поблажке Кригеру.Заводчики ушли, обещая и завтра стоять на своём. К Махно, находившемуся в профкоме, пришли Антонов с Серёгиным.— Ну что?— Держатся ваши капиталисты. Но ничего, завтра поединок продолжится.— Сколько ты заломил? — спросил Антонов.— Сто процентов.— Перебрал, Нестор Иванович, перебрал крепко. А они сколько предлагали?— Нисколько.— Потому что ты хватил через край. Сбрось процентов сорок.— Да что вы, братцы, — возмутился Махно. — Мы ж за интерес трудяг дерёмся. Если я и уступлю, то не более двадцати процентов, пусть хоть лопнут.— О забастовке говорил?— Да припугивал. И тебя, товарищ Антонов, вот о чём попрошу. Ты завтра будь в своём завкоме у телефона, подыграешь мне в случае чего.— Как?— А так. Не мытьём так катаньем надо брать. В присутствии их я позвоню тебе и скажу примерно так, мол, хозяева не согласны, давай сигнал останавливать производство. Я уверен, этим сигналом на остановку мы дожмём их.— Но мне сигнал на остановку давать не надо?— Конечно, не надо. Этот разговор будет рассчитан на их уши. И только. Вот увидишь, первыми дрогнут чугунолитейные, у них процесс беспрерывный и остановка означает гроб печам. Вот, возьми и дай отпечатать в пяти экземплярах.— Что это?— Это договор между работодателями и Советом профсоюзов о повышении зарплаты рабочим на восемьдесят процентов.— Что, и проценты эти впечатывать?— Да.— А если не согласятся?— Товарищи, я же сказал — дожму. Чтоб завтра с утра у меня были эти готовые бланки. И только.Хозяева заводов, предприятий и кустарных мастерских явились к точно назначенному часу. И Махно не преминул похвалить их за точность:— Вот что значит деловые люди, с такими приятно иметь дело.Но комплимент не смягчил заводчиков.— Господин Махно, если вы и сегодня будете настаивать на той же цифре, у нас ничего не получится.— Хорошо, называйте вашу, — согласился Махно.— Пятьдесят и не более. Вы поймите нас, господин Махно, сырьё подорожало, перевозки тоже, прибыль — слёзы. С чего мы можем повышать зарплату?— Вот видите, и вы о подорожании, — подловил Нестор Вечлинского.Торг шёл утомительно и долго. Часа через два заводчики расщедрились на шестьдесят процентов. Махно выдал наконец восемьдесят, но на пятом часу переговоров не выдержал.— Ну хватит. Довольно жилы тянуть. Я иду звонить по завкомам.Однако он ещё не успел взять трубку, как Кригер закричал:— Нестор Иванович, не надо звонить, я согласен подписать.— Борис Михайлович! — чуть не хором вскричали заводчики. — Что вы делаете?!— Господа, Нестор Иванович прав. Если произойдёт взрыв, он накроет всех нас. Я подписываю договор. Где он?Явившиеся в профком Антонов с Серёгиным застали измученного, почерневшего с лица Махно, утонувшего в мягком кресле в полной прострации.— Вам плохо, Нестор Иванович? — спросил участливо Антонов.— Очень, — признался Махно. — Эти буржуи меня доконали. Нет, как люди не понимают, что над ними уже висит топор революции. Что за слепота?— Не подписали? — спросил Антонов. — Что ж вы так и не позвонили мне?— Э-э, дорогой товарищ Антонов, вы плохо обо мне думаете. Вон смотрите на столе в папке.— Подписано, всеми подписано. Победа, Серёгин! Нестор Иванович, и мы вас должны обрадовать. Сегодня на собрании профсоюзных активистов вы избраны Председателем Гуляйпольского Совета профессиональных союзов. Поздравляем.— Ох, братцы, вы б лучше посочувствовали. Я ж в производстве ни бельмеса не смыслю.Антонов засмеялся.— Вот поэтому меня избрали вам в помощники.— О-о, тогда другое дело. Повоюем. И только. Товарищ Серёгин, пожалуйста, принеси воды. Засушили меня проклятые буржуи.5. Митинговые страстиСловно растревоженный улей загудело Гуляйполе. На улицах, в цехах, в парке то и дело слышалось: «Махно сказал», «У Нестора надо спросить», «Надо Махну пожаловаться, анархисты быстро разберутся».На волне растущего авторитета анархисты-коммунисты «разобрались» с милицией, ей было запрещено арестовывать людей за высказывания.— Как так? — пытался противиться начальник милиции. — А если станут говорить против правительства?— Пусть говорят, у нас свобода, каждый волен говорить, что хочет. И потом, правительство у нас Временное, чего его жалеть, — поучал Нестор. — Занимайтесь ворами, грабителями, насильниками, но за слова не сметь арестовывать.Бюро анархистов, руководимое неутомимым и неугомонным Махно, всё надёжнее завоёвывало симпатии трудящихся. В помещении, где располагался штаб анархистов-коммунистов, всегда было людно. На стене висели три портрета: Бакунина, Кропоткина и Александра Семенюты; последний был выполнен местным художником. В углу стояли чёрные знамёна. На стене висели плакаты: «Анархия — мать порядка!» и «Любое государство — враг трудящихся!». На столах и в шкафу были навалены книги и журналы со статьями известных анархистов. Махно искренне радовался, когда ими начинала интересоваться молодёжь и особенно когда задавали ему вопросы по анархистскому движению. Здесь как настоящий пропагандист он начинал с истории вопроса, доказывая ненужность и даже вредность любой власти для трудящегося человека. И был настолько убедителен, что нередко молодые люди просили:</blockquote>

Проверка