JavaScript отключён. Чтобы полноценно использовать наш сайт, включите JavaScript в своём браузере.

Ответить в теме

Сообщение: <blockquote data-quote="Маруся" data-source="post: 679329" data-attributes="member: 1">ГОНЕНИЯ НА ХРИСТИАНРимляне считали вполне разумным объяснять благополучный исход любого дела благоволением богов. Точно так же любые напасти расценивались как бич божий, обрушившийся на Рим в наказание за общественно-политические процессы, противные воле богов. Как следствие, римляне преследовали любые религиозные группы, чьи верования и поведение воспринимались как оскорбительные для богов. Христиане, конечно же, вошли в историю в качестве самого яркого и выдающегося примера страдальцев за веру, но аналогичным гонениям со стороны властей в разные периоды римской истории подвергались и многие другие группы: маги, астрологи, последователи культа Диониса, манихеи — и так далее вплоть до гонений со стороны утвердившегося христианства на христиан-еретиков. Так было, однако массовые или жестокие преследования за религиозные убеждения не являлись нормой в Римской империи. В официальном греко-римском пантеоне был представлен широкий спектр практик, не упорядоченных в рамках централизованной ортодоксальной доктрины, как это впоследствии было сделано в христианстве. А потому римлянам не был присущ порыв к искоренению любых отклонений от канонов и недопущению новшеств в обрядах. Обычно гонения начинались лишь после того, как римское сообщество усматривало в иноверцах прямую и явную угрозу, а происходило это обычно вследствие их активности, вызвавшей последствия, катастрофические для общественного порядка и спокойствия. Но и в таких случаях число подвергшихся реальным гонениям иноверцев оставалось весьма незначительным, поскольку у государства попросту отсутствовали ресурсы для их систематического преследования. Снова имела место символическая демонстрация мощи государственной машины, стоящей на страже традиционных ценностей. Гонимые оказывались козлами отпущения, об искоренении чужеземных верований никто не говорил.По большей части римляне охотно препоручали функции поддержания общественного порядка и соблюдения религиозных норм лояльным местным лидерам. Евреям была предоставлена полная свобода самостоятельно разбираться в тонкостях их веры из уважения к ее древности. В «Деяниях апостолов» рассказано о том, как Галлион, проконсул Ахеи, умыл руки, отказавшись рассматривать обвинение местных иудеев против Павла, заключавшееся в том, «что он учит людей чтить Бога не по закону». Свой отказ он мотивировал так: «Иудеи! если бы какая-нибудь была обида или злой умысел, то я имел бы причину выслушать вас, но когда идет спор об учении, и об именах, и о законе вашем, то разбирайте сами; я не хочу быть судьею в этом» (18:14–15). Но в тех случаях, когда в деле прослеживалась политическая подоплека, адепты альтернативных верований реально рисковали быть обвиненными в подрывной деятельности. Сами евреи не раз навлекали на свою голову большие неприятности из-за постоянных конфликтов с этническими греками, своими соседями в крупных городах. Если же религиозная рознь выходила за рамки местных распрей и вызывала бунты или беспорядки, римляне с превеликой готовностью отходили от традиционной политики веротерпимости. Кроме того, гонения могли служить отвлекающим маневром. После Великого римского пожара 64 года император Нерон оказался в патовой ситуации: с одной стороны, страшнейшее бедствие, последствия которого нужно устранять, с другой — упорная молва, «что пожар был устроен по его приказанию». Чтобы побороть слухи, государь велел схватить и предать изощренной казни тех, кого называли христианами (Тацит, Анналы, XV.44).Репутация организованной преступной группы или, как минимум, подозрительного тайного сообщества стала проблемой для ранних христиан. Это религиозное движение, зародившееся в мятежной провинции Иудея, взывало к чувствам обездоленных представителей социальных низов, привлекая их оптимистичной проповедью грядущего царства справедливости — нового порядка, признающего достоинство всех без исключения. Здесь обнаруживалось противопоставление существующему иерархическому миропорядку, не признававшему ценность жизни людей из низших классов. Христианство предлагало альтернативный экономический уклад, при котором у всех уверовавших — «одно сердце и одна душа», а богатства находятся в общем пользовании. Уже тогда среди христиан было принято, чтобы «все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов» для справедливого перераспределения последними выручки в пользу нуждающихся (Деян. 4:32–34). Христианство предлагало перевернутую с ног на голову картину будущего с равенством вместо иерархии, благотворительностью вместо алчности, воздержанием вместо блуда и т. д. и т. п. Похоже, что на первых порах христианство действительно напоминало радикальное движение, направленное на подрыв общественных устоев посредством целенаправленной агитации низов.Выстраиваясь через симбиотическое единение братьев и сестер в лоне церкви, христианство самой своей сутью отвергало и подрывало стержневые устои римского мира — иерархически упорядоченный социальный строй, наследуемую клановость, патронаж как важнейший механизм обеспечения преемственности. Разумеется, многие христиане упорствовали в своем отказе поклоняться императору и приносить ему положенные жертвы. Это отнюдь не всегда имело форму открытого сопротивления. Просто пожертвования императору противоречили религиозным убеждениям христиан, а вот принуждение к ним со стороны римских властей как раз и вытесняло их в оппозицию режиму. С точки зрения римлян, однако, отказ христиан отдавать дань почтения императору просто довершал изначально сложившееся представление о христианах как о секте нигилистов и социопатов. Иногда римляне подозревали их в тайном заговоре с целью захвата власти, толкуя евангельское учение вполне буквально. Сетуя на это, Иустин Философ терпеливо разъясняет: «Когда вы слышите, что мы ожидаем царства, то напрасно полагаете, что мы говорим о каком-либо царстве человеческом, между тем как мы говорим о царствовании с Богом» (Апология, I.11.1) [62]. Однако многие ранние христиане даже стремились пострадать за веру и принять мученическую с.мерть, открыто и яростно нападая на римские законы и порядки. Показательно, что провокации такого рода они часто организовывали прямо в амфитеатрах империи, с тем чтобы как можно ярче противопоставить себя ценностям римского общества и символам обожествления императорской власти.Число подобных мучеников было относительно небольшим, но с.мерть каждого из них приводила к сплочению местной христианской общины и укреплению ее решимости противостоять римскому государству. Римские власти относились к христианской оппозиции в целом индифферентно и по большей части отказывали жаждущим принять мученическую с.мерть. В одной сатире второй половины II века о христианах сказано, что «эти несчастные уверили себя, что они станут бессмертными и будут всегда жить; вследствие этого христиане презирают с.мерть, а многие даже ищут ее сами», и описано, как некий вымышленный римский наместник в Сирии, «склонный к занятиям философией», считает, что любой христианин «готов умереть, лишь бы оставить после себя славу», и, дабы не дать этому свершиться, отпускает приведенного к нему на суд главу местной христианской общины «с миром, не считая его даже достойным какого-либо наказания» (Лукиан Самосатский, О кончине Перегрина, 11–14) [63].Но и в тех случаях, когда христиане действительно добивались желанной мученической смерти на арене, рассказы об их казнях зачастую грешат сказочными преувеличениями, призванными вдохновить на подвиг во имя веры будущие поколения христиан. Воистину фантасмагорические явления находим мы в описании казни в 155 году н. э. 86-летнего Поликарпа, твердостью в вере добившегося от проконсула замены растерзания зверями сожжением заживо: после того как «толпы людей» с готовностью собрали для костра «дрова и хворост из мастерских и терм, в чем с особенною ревностью помогали иудеи, по своему обыкновению», случилось чудо: «огонь, приняв вид свода, подобно корабельному парусу, надутому ветром», оградил тело мученика, которое пахло «как испекаемый хлеб», а также «ладаном или другим драгоценным ароматом» (Мученичество св. Поликарпа, епископа Смирнского, 13–16) [64].В понимании христиан, конечно же, преступниками являлись сами римляне. Философ Афинагор Афинский, обратившись в христианство, занялся апологетикой и во второй половине II века обратился к императору Марку Аврелию с письменным «Прошением о христианах», в котором жаловался на исключительность выбора христиан в качестве объекта гонений вопреки обычаю и закону. В Римской империи, пишет Афинагор, много разных народов со своими обычаями и законами, которым никто не мешает следовать, какими бы те ни казались нелепыми. Люди вольны приносить любые жертвы и отправлять любые таинства. В этом фундамент мира и спокойствия в империи, утверждает философ, потому что каждому человеку необходимо поклоняться богам, которых он предпочитает, чтобы из страха перед божеством люди удерживались от неправедных поступков. Но неверие ни в какого бога следует считать нечестивым и злым, потому что у атеистов нет моральных ориентиров. Афинагор льстит императору, выражая восхищение его кротостью и мягкостью, его доброжелательным нравом и умом, благодаря которым в империи царит мир. Так почему же государь преследует христиан? Почему он не заботится о них, спрашивает философ. Христиане благочестивы, они не сделали ничего плохого и не представляют никакой угрозы для государства, но император позволяет преследовать и грабить их. Несправедливо и противно закону и разуму у.бивать христиан по наущению лжесвидетелей. Жертвы на собственном горьком опыте убедились в том, что нет смысла обращаться к закону за возмещением ущерба, скорее они обращаются к иному закону: подставьте другую щеку и примите любую несправедливость, направленную на вас.Афинагор мучительно пытается продемонстрировать лояльность императору (свою личную, да и всех представителей нового религиозного движения) и исключительно религиозный характер расхождений во взглядах между христианством и официальной религией, в которых несложно было бы разобраться к обоюдному удовлетворению с высочайшего соизволения императора. Однако другие раннехристианские авторы смотрели на перспективы мирного сосуществования с римским государством с пессимизмом и обрушивали на имперские власти и лично на государей самые язвительные нападки. Так, христианский поэт III века Коммодиан из Газы в поэме «Наставления против людских богов» (написанной на просторечной латыни), живописуя скорые апокалиптические перспективы, предрекает грядущее воцарение Нерона, который в преддверии второго пришествия Христа восстанет из ада в обличье Антихриста и своими эдиктами понудит римских судей по всей империи свирепствовать в принуждении христиан к отречению от истинной веры (заставляя поклоняться идолам), а отказывающихся — предавать смерти на зрелищах. Повсеместно прольется кровь и восторжествует страх. Нерон будет творить бесчинства семь лет, прежде чем обрушится на него и на весь этот новый Вавилон кара небесная за преступления, ибо грядет истинный владыка, который положит конец римскому правлению (Commodianus Gazaeus, Instructiones adversus gentium deos, 40).Другие памятники литературы апокалиптического жанра также с нетерпением предвкушали падение Рима, восстановление попранной справедливости и кровавое отмщение римлянам. В «Книгах Сивилл» Риму пророчились не только всяческие беды, но и неизбежный конец, ибо «величайшее царство на землю скоро людям сойдет», «благозаконие и справедливость со звездного неба <…>, мудрое мыслей единство, <…> любовь и доверье»; «вовсе исчезнут нужда и насилие, больше не будет зависти, гнева, насмешек, безумства и преступлений; ссоры, жестокая брань, грабеж по ночам и убийства — в общем, всякое зло в те дни на земле прекратится». Причем оплачивать освобожденным народам-победителям неземное благоденствие будут бывшие поработители. Риму предстоит вернуть все богатства, которые он украл из Азии, в виде дани, и римляне из хозяев превратятся в рабов (Книги Сивилл, III.45–62, 350–380; V.155–178, 386–433) [65].Жгучий гнев и жажда отмщения часто приводили к уподоблению римской власти нечистоплотной и растленной продажной женщине, как в мощном завершающем аккорде христианского Нового Завета, где «великий город, царствующий над земными царями» (то есть Рим) выведен в образе «Вавилона, матери блудницам и мерзостям земным» и испепелен Богом (Откр. 2:13; 6:9-10; 19:2–3).Конечно, не все христиане были настроены столь радикальным образом. В реальности случаи оголтелого сопротивления римским властям и бурного неповиновения законам, наподобие описанных в житиях мучеников и апокалиптических текстах, встречались относительно редко. Большинство христиан старалось, подобно Афинагору, изыскивать пути к согласию со своими римскими властителями, благо св. Павел призывал рабов «повиноваться господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте сердца». В конце II века Тертуллиан, один из основоположников христианской теологии, пошел еще дальше и, превознеся блага земной жизни, проистекающие от власти римских императоров, которая не могла быть ими получена иначе чем по воле Всевышнего, заявил: «Мы молимся и за императоров, их министров и власти, за существование рода человеческого, за спокойствие государства и за замедление конца мира» (Апологетик, 39) [66]. Многое из того, что можно было бы назвать повседневным христианством, похоже, вполне укладывалось в рисуемую Тертуллианом картину мирного сосуществования в Римской культуре различных религиозных практик. Иными словами, реальный уровень веротерпимости был на порядок выше, чем можно было бы предположить на основе одних только преданий о казнях мучеников за веру.Но резонансные мученические акты с непременной публичной казнью на арене в конце, судя по всему, прочно и надолго запечатлелись в народной памяти римлян. Как следствие, само упоминание о христианстве мгновенно вызывало ассоциации с представителями самого радикального его крыла — в точности так же, как в наши дни при любом упоминании об исламе западным обывателям мгновенно представляются террористы и экстремисты. Толпы зрителей на трибунах амфитеатров по всей империи, вероятно, испытывали шок от публичного отказа мучеников хотя бы формально принять римские ценности даже под страхом неминуемой смерти. В подобных описаниях поражает, кстати, еще и консерватизм зрителей. Перед развязкой простые римляне всенепременно требуют для христианских мучеников самой жестокой из возможных казней. Перед казнью Поликарпа толпа выказывала к нему самое яростное презрение, а едва лишь глашатай объявил его сознавшимся в принадлежности к христианству, взревела в едином порыве лютой ненависти. Вот он, враг, покушавшийся на ниспровержение их богов и учивший не поклоняться им! Не наказать такого по всей строгости означало бы оскорбить богов. Собравшиеся стали требовать скормить старца Поликарпа львам. Проконсул ответил, что это не положено, поскольку львы сыты, а игры закончены. Тогда потребовали сожжения заживо, а после утверждения этого приговора сами же собрали дрова и следили за тем, чтобы Поликарп не сошел с костра, предлагая на всякий случай прибить его гвоздями к месту казни.Многих римлян приводило в особую ярость именно небывалое, как им казалось, упрямство части уличенных христиан, упорно отказывавшихся отрекаться от своей веры во избавление от мучительной смерти. Психологический механизм доведения римских судей до ослепляющего бешенства, вызванного отказом христиан отступаться от убеждений даже под пытками, детально описан Оригеном (Против Цельса, VIII.XLIV). Отказ символизировал несгибаемость христиан в неприятии ими римского образа жизни как такового. В ответ римляне делали всё возможное для наказания христиан за это оскорбительное поведение. Доходило до того, что римские судьи распоряжались оставлять тела казненных христиан непогребенными, дабы лишить их надежды на чаемое воскресение в физическом теле. Да и сам процесс предания христиан смерти на арене через растерзание зверями или сожжение заживо был предусмотрительно спланирован таким образом, чтобы не оставить и следа от физического пребывания этих маргиналов среди живых.Главный аргумент в религиозных спорах между христианами и язычниками — преступность оппонентов. Те и другие полагали мысли, дела и поступки противников чудовищными и очевидными злодеяниями. Каждая из сторон использовала инкриминируемые другой преступления для укрепления собственного представления о противнике. Периодически возобновлявшиеся римские гонения на христиан призваны были примерно проучить этих «религиозных экстремистов» и укрепить пошатнувшиеся под их влиянием традиционные религиозные ценности. В противовес этому предания о святых мучениках сделались мощным оружием в арсенале проповедников веры Христовой. Каждый новообращенный христианин теперь твердо знал, что никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя верить римскому государству и его судебному аппарату. Таким образом, языческо-христианские отношения довольно быстро охлаждались, пока полностью не заморозились.Вправе ли мы однозначно осуждать римлян за гонения на христиан? В западном мире большинство людей воспитаны в христианской традиции, и даже те, кто не относит себя к числу верующих, с детства впитывают хоть что-то от новозаветного взгляда на римлян как на жестоких палачей, казнивших самого Христа. Вопреки всем достижениям Рима, — а позже к этим достижениям стали относиться с величайшим уважением, — гонения на иноверцев оставили на репутации Рима несмываемое пятно. Как подсказывают многочисленные эпические экранизации романа «Камо грядеши», в этом отношении Рим представляется нам сегодня великой силой, лишенной, однако, нравственного чутья. Лишь с появлением и последовавшим торжеством христианства античному миру была придана некая высшая осмысленность. Но и взгляды на мученичество сегодня претерпели радикальные изменения. Грань между мучеником за веру и террористом-смертником всегда была зыбкой и зависела от политических воззрений оценивающего, но после терактов 11 сентября 2001 года все мы, вероятно, стали еще настороженнее относиться к оправданию насилия во имя достижения каких бы то ни было духовных целей.</blockquote>

Проверка