JavaScript отключён. Чтобы полноценно использовать наш сайт, включите JavaScript в своём браузере.

Ответить в теме

Сообщение: <blockquote data-quote="Маруся" data-source="post: 679322" data-attributes="member: 1">РЕЛИГИЯ ПРОТИВ ПРЕСТУПНОСТИМногие из вопросов в книге гаданий «Оракулы Астрампсиха» прямо указывают на трудности взаимодействия людей с судебно-правовой системой: «Не грозит ли мне преследование?»; «Удовлетворят ли мое ходатайство?»; «Одолею ли я противника в суде?». Подобного рода вопросы прямо указывают на крайнюю встревоженность людей по поводу любого столкновения с римской юриспруденцией. Кажется, люди считали практику судопроизводства своего времени явлением настолько непредсказуемым, что обращались за советом и поддержкой не к юристам, а сразу к богам. Еще один вопрос — «Спасусь ли я, если оклевещут?» — тоже дает представление об уровне доверия к закону, а варианты ответов на него — о действовавших механизмах судопроизводства (по крайней мере в том виде, как их себе представляли люди). Среди вариантов, предполагающих, что правды всё-таки удастся добиться, обращают на себя внимание формулировки «только через друзей» и «после обжалования». Иными словами, иметь на руках доказательства своей правоты было еще недостаточно. Для успешного исхода тяжбы требовались еще и терпение, и настойчивость, и обширные связи для продвижения дела по судебным инстанциям.Сложность удовлетворения судебного иска толкала многих потерпевших на всевозможные обходные пути возмездия или воздаяния, включая религиозные и оккультные. Особой популярностью пользовался общедоступный подход к решению проблем и отмщению обидчикам посредством магических обрядов. В египетских папирусах с греческими заклинаниями II–IV веков обворованному предлагается обрушить удары молота на какой-то предмет, представляя, что это глаз вора, с криком: «И да получит вор в глаз с той же силою, с какой я его молочу, дабы гноем вытек глаз его!» (Papyri Graecae Magicae 5.70–95). Понятно, что это неплохой способ выпустить пар, вскипевший в душе из-за приключившейся несправедливости. Но само хождение в народе подобных текстов отражает вполне реальную веру людей в действенность описываемых в них мероприятий. Это вполне авторитетно подтверждает Плиний Старший: «Ведь не существует таких, кто не опасается быть поражен проклятьем» (Естественная история, XXVIII.19). Для отваживания преступников использовались нательные амулеты. Всё тот же Плиний рекомендует носить на левом запястье правую заднюю лапку хамелеона на шнурке из кожи гиены как мощный оберег от грабителей и прочих ужасов ночи (XXVIII.115), а для защиты от придорожных разбойников — иссушенное сердце стервятника на груди, по возможности ближе к собственному сердцу (XXIX.77).На территории бывшей империи до сих пор во множестве находят таблички с заклятиями (в общей сложности таких артефактов набралось уже свыше полутора тысяч). Они изготавливались из разных материалов, но до нас дошли в основном тексты, нацарапанные на свинцовых пластинах. Во-первых, свинец был дешев. Во-вторых, как следует из одного рецепта, свинец всегда можно было «занять у города», где безо всякого присмотра лежали свинцовые водопроводные трубы. Ну и, конечно же, свинец своей холодной тяжестью и тусклым отблеском навевал заманчивые ассоциации с подземным царством мертвых.При всей их популярности эти defixiones (заклятия) находились под запретом, отчасти из-за содержавшихся в них угроз жизни и здоровью граждан и суеверных опасений, что эти угрозы сбудутся, но в большей мере, вероятно, из-за недопустимости обращения к высшим силам в обход официального культа. Помимо проклятий врагам в них содержались и просьбы об исполнении сокровенных желаний и решении проблем во всех сферах человеческой жизни — от секса, любовных дел и счастья в браке до личной безопасности, здоровья и выигрыша в гонках на колесницах. Заклятия часто находят зарытыми в гробницах или нацарапанными на надгробиях; видимо, считалось, что так проще достучаться до богов подземного царства. Формулировки пожеланий зачастую отличаются неприкрытой грубостью и жестокостью. Одна из табличек призывает злых духов обрушить всяческие напасти на колесничих соперников: «Скрутите им судорогой все члены, вытяните все жилы, пусть откажут им руки и ноги <…> сделайте пыткой их мысли и думы» (J. G. Gager: 62–64). А ведь не исключено, что эти формулировки были почерпнуты из неофициальных распоряжений местных судей, отданных пыточных дел мастерам. Обращавшийся к духам мог знать из личного опыта, что только такими словами и достигается нужный результат. По крайней мере, можно совершенно определенно сказать, судя по подобным текстам, что люди считали язык неприкрытой злобы наиболее доходчивым и оптимальным для скорейшего выяснения отношений с недругами. Из-за этого древнеримские заклятия чем-то напоминают войны в социальных сетях, поскольку характерным моментом тут и там можно назвать бурную реакцию даже на самые пустячные обиды и придирки к мелочам. Этот же дух избыточного выражения чувств распространяется и на любовные заклятия, призывающие богов не просто приворожить, но привести мишень в состояние одержимости неодолимой страстью к просящему. В одном тексте V века некий житель Верхнего Египта призывает на голову возлюбленной анорексию, бессонницу и кручину до тех пор, пока он ее не получит: «Не давай ей ни есть, ни спать, ни шутить или смеяться, а сделай так, чтобы ринулась она прочь из дома, бросив отца, мать, братьев и сестер, и устремилась ко мне, Теону, возлюбила меня и воспылала ко мне ниспосланным ей тобою огнем негасимой и дикой любовной страсти» (Gager: 102–106).Заклятия использовались не только в качестве решения споров, альтернативного судебному, но и как дополнительный тактический прием для выигрыша тяжбы. В Юго-Восточной Галлии найдена датированная 172 годом (правление Марка Аврелия) монета, захороненная вместе с останками щенка и табличкой с заклятием. Текст состоит из поношений в адрес двух лиц с именами Лентин и Тасгилл и призыва срочно отправить их на свидание с Плутоном и Персефоной, богами царства мертвых. Из текста следует, что заклинающий ведет с этими двумя судебную тяжбу. Просьба сформулирована таким образом: «Как этот щенок не способен причинить никому вреда, пусть так же и они не смогут выиграть это дело в суде». Возможно, щенок был принесен в жертву: «Как этот щенок повержен навзничь и никогда не поднимется, так пусть будет и с ними; и пусть их пригвоздят, как это [заклятие]». Последняя часть текста указывает, что табличка изначально была, вероятно, прибита гвоздями к доске (Gager: 143–144).Город Бат на юго-западе Англии, славившийся термальными источниками еще при римлянах, принес археологам особо богатый урожай интереснейших свинцовых пластин с заклятиями. Найдены они на дне старейшего источника, где, по представлениям отправителей этих посланий, не могло, конечно же, не водиться затаившихся сумеречных божеств, периодически выползающих со дна подземного царства. На сегодняшний день удалось восстановить тексты примерно 130 пластин. Формулировки заклятий оказались весьма шаблонными, и высока вероятность, что мы имеем дело с работой, поставленной на поток. Как правило, в тексте детально описано, чем именно обижен проситель. Многие утратили имущество и просят его вернуть, воздав грабителям по заслугам. Это неудивительно: проблема воровства, как мы видели ранее, имела серьезный характер. В числе пропаж называют драгоценности, деньги, утварь, а чаще всего, конечно же, одежду. Вот типичный пример такой мольбы: «Тот, кто украл мой бронзовый сосуд, да будет проклят навек. Отдаю ее или его, будь то в.зрослый или ребенок, в жертву храму Сулис [58], и да прольется там кровь сделавшего это в тот самый сосуд» (Gager: 194–195). Подобные причитания прежде всего отражают бессилие потерпевших предпринять что-то дельное. Действительно, никто из облеченных властью палец о палец не ударит для розыска пропавшей утвари. Отчетливо прослеживается острое чувство попранной справедливости. Сосуд принадлежит ему, он имеет полное право требовать возвращения похищенного, но… И вот тут само осознание невозможности получить украденную дорогую вещь обратно пробуждает в человеке мощный импульс воззвать к отмщению, — и жертве уже становится не особенно и нужен пропавший бронзовый сосуд. Жертва жаждет крови! Обычная тактика в попытке добиться удовлетворения состояла в посвящении похищенного предмета кому-то из богов. Вору, укравшему горшок у какого-то ротозея, беспокоиться не о чем. А вот кража сосуда у бога — это уже святотатство, и несдобровать супостату! Посредством заклятия потерпевший рассчитывал на заключение с божеством своеобразного договора, по которому бог принимает подношения в обмен на возвращение жертве похищенного добра и наказание злодеев, и даже полагал, вероятно, что подобный договор обретает некую юридическую силу, если подношения не отвергнуты богами. Испрашиваемые для обидчиков кары при этом бывали настолько несоизмеримы с тяжестью их проступков, что остается только списывать это на огорченное состояние потерпевших. Требования о взыскании ущерба в многократном размере, тягчайшем из возможных наказаний для похитителей, или просто просьбы вернуть краденое довольно обыденны. Простые люди привыкли считать мелкие кражи уголовно наказуемыми вне зависимости от того, что на сей счет гласили законы. На раскопках римского амфитеатра в Карлеоне (Уэльс) нашли удивительное по простоте заклятие: «Немезида, отдаю тебе эти плащ и обувь. И да не искупит похитивший их ничем, кроме собственной жизни и крови» (Gager: 197–198).Тексты заклятий, найденных в Британии, мало отличаются от текстов аналогичных находок на остальной территории империи. Видимо, существовало там некое подобие lingua magica — языка потустороннего мира, который был известен всем. При всей внешней корявости формулировок на грани абракадабры эти заклинания отражают понимание магии простыми людьми, которые пытались объяснить повседневные проблемы вмешательством сверхъестественных сил и кознями неведомых врагов. Грубые словесные нападки напоминают современный язык интернет-троллинга. На одной стороне свинцовой пластины, найденной в Сицилии, начертано: «Навожу порчу на тебя, Валерия Арсиноя, отвратительная воровка, мерзкая тварь», а на оборотной: «шелудивая псина, глиста навозная, преступная и никчемная Арсиноя» (Gager: 214–215). Очаровательно. И, опять же, женоненавистничество здесь сродни тому, что встречается у современных троллей, которые обрушиваются с грубой бранью на «зарвавшихся» и «забывших свое место» блогерш и подписчиц. В другом заклятии, найденном в Северной Африке, видно глубочайшее отчаяние писавшего из-за беспомощности перед лицом злых сил: «Здесь покоится Энния Фруктуоза, [жена] великой скромности и необычайной верности». Выйдя замуж в пятнадцать лет, она умерла в двадцать восемь «совсем не той смертью, которой заслуживала: наслали порчу на нее, и слегла она безмолвно, так что жизнь была вырвана у нее насильственно, а не возвращена природе». Далее безвременно овдовевший Элий, трибун III легиона, пишет, что оставил эту надпись, чтобы «боги подземные или силы небесные нашли и покарали свершивших это гнусное преступление» (Gager: 246).Мы видим, что люди считали преступления делом богомерзким и заслуживающим наказания со стороны высших сил. При этом из текстов явствует, что люди уповали на магию как средство навлечь на преступников божественную кару. Преступления не считались частным делом потерпевших, люди передавали их на суд богов, вручая свою судьбу высшим силам.Весьма впечатляют картины телесных мук, испрашиваемых для обидчиков. Одна табличка I века до н. э., найденная в Риме, обещает щедрый дар Церберу, трехглавому цепному псу преисподней, если тот растерзает ненавистного просительнице человека по имени Плотий. Сначала проклятый обидчик должен быть измучен лихорадкой, а затем изгрызен псом в определенной последовательности, которую предписывает заклинательница по имени Прозерпина Сальвия: сначала голова, лоб, брови, веки; затем Церберу следует переходить сразу к причинному месту, «сакральному органу», чтобы обидчик «не смог даже мочиться», затем к ягодицам и анусу — и наконец «изгрызть ему все ноги от ляжек до кончиков пальцев и ногтей». Мотивацией же для столь варварской сверхъестественной расправы служила прямая месть за кары, ранее запрошенные Плотием для самой Сальвии: «Как он написал заговор и заказал его исполнить против меня, так и я теперь препоручаю Плотия тебе. <…> Пусть сгинет в позорных муках» (Gager: 240–242). Ни малейшей попытки воззвать к высшей справедливости за подобными эпистолами не прослеживается, — одно лишь страстное желание склонить могучих богов на свою сторону в сведении личных счетов.Широкое распространение магических ритуалов, оккультных практик и упование на чародейство — характерные симптомы неблагополучия общества. Всё это указывает на накопление озлобленности и вражды жителями провинций. Свинцовая пластина с очередным проклятием — на сей раз из-под Карфагена — ярко передает атмосферу агрессии, злорадства и зависти, которая густо окутала эпоху. Некто по имени Маслик лишился денег, став жертвой то ли воровства, то ли мошенничества, то ли неудачного вложения в какое-то дело (впрочем, причина не важна), и по этому случаю подвергся злорадным насмешкам соседа по имени Эмаштарт. Вот что он пишет: «Я, Маслик, расплавляю на огне Эмаштарта вместе с его домом и всеми вещами, потому что он возрадовался моему убытку из-за денег, которые я полностью потерял. И пусть всякий, кто радуется моему убытку из-за потери денег, растечется как свинец, который я прямо сейчас плавлю». Бедный Маслик. Мало того, что лишился денег, так еще и окружающие открыто злорадствуют и насмехаются над ним по этому поводу. Никакого добрососедства, а какие-то шакальи нравы: каждый заботится лишь о том, как урвать свой кусок.Магия, таким образом, использовалась, чтобы отвести зло, выстроить барьер от враждебных действий окружающих. Универсальное заклинание от всех напастей, найденное в Понте на территории современной Турции, гласит: «Отведи все беды от Руфины; а если кто возжелает мне зла, оберни его же проклятье против него. И пусть яд меня не берет» (Gager: 225–226). Этот текст, однако, позволяет понять психологию заклинательницы. Руфина, похоже, находится на грани паранойи, если считает вероятным, что кто-то вот-вот нашлет на нее проклятье. Потому она не считает лишним использовать для профилактики защитное заклятие. Конечно, мы не знаем ее истории, и не исключено, что у женщины были веские причины для опасений. Пусть так, но почему, интересно, она опасается не столько физической, сколько сверхъестественной угрозы? Именно опасность проклятия тревожит женщину превыше всего, а просьба защитить от отравления дописана как бы на всякий случай.Мы должны помнить: то был мир, где около 85% населения работало в сельском хозяйстве, занимаясь преимущественно земледелием. Весь уклад жизни был связан с календарным циклом выращивания и сбора урожая как главного источника благосостояния и долгосрочного роста производства. Отсюда и естественная склонность людей смотреть на жизнь как на игру с нулевой суммой, где приподняться материально можно лишь за счет пропорционального ухудшения положения кого-то другого. Соответственно, если дела у соседа идут хорошо, значит, по определению, всем остальным остается меньше благ. И у людей, похоже, любой успех кого-то из соседей автоматически вызывал даже не зависть, а стойкое подозрение, что тот разживается незаконными средствами, используя магию для того, чтобы, по сути, обворовать их путем нечестного увеличения своей доли в валовом продукте общины. Хороший пример подобного отношения находим у Плиния Старшего в описании случая, некогда зафиксированного в Египте. Вольноотпущенник Кресим (его имя означало «полезный») обзавелся небольшим участком земли, с которого начал получать урожай гораздо обильнее того, что получали его соседи, имевшие участки больших размеров. Ему начали сильно завидовать и обвинять в использовании колдовства. Дошло до суда, и в день, назначенный для разбирательства, он принес весь свой инвентарь и привел своих рабов. Его инструменты были хорошо ухожены и чисты, а рабы — здоровы и сильны. Кресим держал слово: «Вот мое колдовство, квириты, но я не могу показать вам или привести на форум мои ранние вставания, мое бодрствование по ночам, проливаемый мною пот». Кресима единогласно оправдали (Плиний Старший, Естественная история, XVIII.8.41–43) [59].Некоторые граффити в Помпеях свидетельствуют, что многие люди видели и смешную сторону обращения к магии. Вот предупреждение от владельца дома вознамерившимся испражняться в его подворотне: «Опасайся проклятия! Если ты увидел его — да воздаст тебе Юпитер!» (CIL 4.7716) Вроде бы серьезная угроза, но ведь шутка же? В других каракулях и вовсе доходят до полного богохульства с угрозой насилия: «Пусть все влюбленные придут и видят, как я жажду сокрушить Венере ребра палицей и порвать ей лоно. Если она посмела прошибить мою мягкую грудь, то почему я не могу размозжить ей голову палицей?» (CIL 4.7716 & 1824). Вроде бы снова юмор. Но и вновь мы наблюдаем ту же языковую агрессию, что и в заклятиях, и эффект предполагается аналогичный. Характерно: автор не испытывает ни малейшего страха, что богиня отмстит пишущему за подобные бредни. У страдающих от неразделенной любви такие шутки в адрес Венеры, вероятно, были в ходу. Не жаловали простые люди и шарлатанов. В уже упомянутом сборнике античных анекдотов «Филогелос» есть и такой: астролог по гороскопу предсказывает больному мальчику скорое выздоровление и требует с его матери плату за оказанную услугу. Та отвечает: «Завтра принесу». Астролог негодует: «Как завтра? А если он до завтра не доживет?!» Подобный юмор свидетельствует о том, что люди в своей повседневной жизни с крайней настороженностью относились к претензиям на обладание высшими знаниями и не склонны были слепо верить первым встречным шарлатанам от религии.Но было бы ошибкой делать на основании этого поспешный вывод, что люди вовсе не верили в сверхъестественные силы, — иначе бы они не обращались к ним за помощью в своих заклятиях. Исповедального характера надписи, во множестве найденные на стенах храмов в Лидии и Фригии на территории современной Турции, показывают, насколько глубоко коренилась в народном сознании вера в могущество богов. За этими письменами стоят люди, искренне полагавшие, что обрушившиеся на них болезни, страдания или беды стали следствием целенаправленного злого умысла, навлекшего на них немилость богов посредством заклятий, подобных вышеописанным. Единственную возможность снять проклятие пострадавшие видели в составлении собственных табличек с обращенными к богам самооправданиями и клятвами в невиновности. В одном тексте некая Антигона клянется Деметре [60], что не только не наводила порчи на своего мужа Асклепида, но даже и в мыслях не желала ему зла. При этом пишущая откуда-то знает, от какого именно обвинения ей следует отпираться, поскольку далее конкретизирует: «…и вовсе я не предлагала в храме полторы мины [61] женщине за то, чтобы она вывела его из круга живых» (Gager: 189). В переводе на современный язык, Антигону обвинили в покушении на заказное убийство мужа, предположительно посредством отравления. «Если лгу, — пишет она, — пусть меня саму поразит лихорадкой немилосердная Деметра, чтобы скончалась я в превеликих муках». Нетрудно представить, какие слухи и подозрения начинали циркулировать среди местных в случае внезапной болезни или скоропостижной кончины мужа. Обвинения в колдовстве куда проще предъявить, чем опровергнуть, и их широкое распространение вполне объяснимо сведением счетов обвинителей с обвиняемыми. Грязь прилипает, и, как в описанном случае, подозреваемым приходилось долго плутать окольными путями, пытаясь загасить нехорошие слухи в своем окружении.Однако из другой недатированной надписи явствует, что выступать с ложными обвинениями было весьма рискованно. Некие Гермоген, сын Глукона, и Нитон, сын Филогена, каются, что возвели напраслину на Артемидора, обвинив его в краже вина, на что Артемидор ответил собственной табличкой с клятвой в невиновности и, вероятно, просьбой покарать распространителей гнусной сплетни. Боги вняли его обращению, и Гермоген изрядно претерпел от них (как именно, не указано), после чего счел за лучшее подвести черту под этим делом и обратился к местному храмовому божеству с письменной просьбой умилостивиться его приношением и прилюдно данным зароком впредь чтить богов превыше всего (Gager: 176).Еще в одном обращении некая Татия клянется перед храмовым богом: никоим образом не причастна к безумию своего зятя Лукунда, и зря говорят, будто она навлекла на него порчу. Женщина и так натерпелась всяческих несчастий в личной жизни, которые приписывает действию чужих заклятий, а потому отвечает на них водворением в храм жезла с защитными заговорами от наветов (Gager: 246–248). Но, как явствует из текста с описанием продолжения этой запутанной истории, боги не были милостивы к Татии и (вероятно, уже после ее смерти) наслали кару даже на ее сына Сократа, который, обрезая лозу, покалечился серпом, отхватив себе стопу. Засим потомки сочли за благо изъять из храма ее жезл с проклятиями, дабы «отныне неустанно умиротворять богов [подношениями] и превозносить их, утвердившись сей надписью в своей вере в могущество богов». Отсюда ясно видно, что обвинения в серьезных проступках могли преследовать семью из поколения в поколение, так что и молодым членам некогда проклятой семьи не оставалось иного выбора, кроме как пытаться умилостивить богов во искупление грехов своих предков.Находились и такие, кто предпочитал каяться и искренне признавать свою вину. В одной надписи мужчина сознается в краже хитона, после которой впал в немилость у высших сил. В конечном счете он решил принести краденый хитон богу и открыто покаяться в своей вине. Тот повелел ему продать краденое, а на вырученные деньги высечь в камне надпись, прославляющую его могущество (Gager: 176). Интересно, каким образом сам воришка убедил себя в том, что бог всевидящ, всесилен, а главное — дотошен до такой степени, что не счел за труд выследить его и покарать? Жертве кражи проку от такого раскаяния никакого, поскольку хитона ему никто не вернет, зато весьма назидательное предупреждение помышляющим о возможности даже мелких краж: они рискуют навлечь на себя грозное возмездие свыше. Мы не склонны преувеличивать роль религии в сдерживании преступности, не говоря уже о возможности ее полного искоренения, однако видим, что порой религия помогала кое-кому одуматься. Страх перед возмездием, возможно, сказывался на поведении людей той далекой эпохи. С одной стороны, он удерживал от совершения преступлений, а с другой — иногда побуждал к раскаянию, возвращению краденого или возмещению ущерба по прошествии какого-то времени после совершения противоправного деяния. Массово и повсеместно распространенные в античную эпоху болезни и беды не могли не сказываться на человеческом мировосприятии, наставляя потенциальных преступников на путь истинный.</blockquote>

Проверка