JavaScript отключён. Чтобы полноценно использовать наш сайт, включите JavaScript в своём браузере.

Ответить в теме

Сообщение: <blockquote data-quote="Маруся" data-source="post: 432038" data-attributes="member: 1">На самом деле всё было не так, как это пытался изобразить Женька. В институте его пригласили в комиссию, с ним долго беседовал даже сам заведующий кафедрой творчества Литературного института, писатель, имя которого широко известно не только в нашей стране, но и за рубежом. Он детально, что называется, по косточкам разобрал стихи Курочкина и прямо сказал:— Вы меня простите, молодой человек, но пока то, что вы делаете, — не поэзия. Послушайтесь доброго совета: идите на производство, глубже окунитесь в жизнь, пристально всматривайтесь, изучайте её. Там, может быть, вы найдёте и темы для своих произведений, и свой голос, то есть то, чего вам сейчас не хватает и чего вам не даст ни один институт.Нет, с таким заключением Женька согласиться никак не мог. Он был твёрдо уверен, что другие его «обскакали», устроились по блату, а вот он не сумел,— Сунуть бы им сотни две, сразу бы талант у меня обнаружили!Сергеев скептически посмотрел на него, но промолчал.— Потом, — уже несколько остывая, заговорил Женька, — мать приехала. Решили документы в сельскохозяйственную академию отдать, там какая-то знакомая тётки, у которой мы остановились, лаборанткой, что ли, работает. А там тоже конкурс, три человека на место. Ну, сам понимаешь, туда я не стремился, готовился кое-как и только потому, что мать настаивала. «Главное, говорит, в институт поступить, а в какой — неважно». Я ей говорю, что потом в колхоз пошлют, а она в ответ: «Разве мало в Москве научно-исследовательских институтов?» Ну, короче говоря, срезался я на английском. А если здраво рассуждать, зачем агроному, который всю жизнь в навозе копается, знать какой-то английский язык? Абсурд!Помолчали. Потом Иван спросил:— А теперь что делать думаешь?Женька молча пожал плечами.— Устраивайся к нам в депо.— Стоило для этого кончать десятилетку! — Женька саркастически улыбнулся. — Нет, дорогой, трудовые мозолистые руки — это из поэзии двадцатых годов, а сейчас это — пошло!— Ну, знаешь… — вспыхнул Иван.— Прости, Ваня, — спохватился Женька, — не о тебе речь. А если откровенно: была бы у тебя возможность учиться дальше, я имею в виду материальную сторону дела, пошёл бы ты работать в депо?— Не знаю, — честно признался Сергеев и, подумав, продолжал: — видишь ли, я думаю, что в школе у всех у нас, да и у некоторых учителей, было искажённое представление о производстве. Что греха таить, некоторые, вроде Верблюда, прямо пугали нас, что придётся выполнять «чёрную работу». Не знают у нас учителя производство, — убеждённо повторил он, — по-старинке судят. Хоть бы раз на экскурсию к нам в депо пришли. Убедились бы тогда, что «дедовские времена» давно прошли, и для «чёрной» работы большие знания нужны!— Мыть детали в керосине, применяя все изученные законы физики и химии?— Вот-вот, — поморщился Иван, — знакомая песня! Десять лет нам её пели! А мне, например, знания, полученные в школе, сегодня, ой, как пригодились!В начале разговора он хотел поделиться с Женькой радостью, но теперь это желание прошло.Помолчали. Беседа потеряла интерес и для одного и для другого — слишком разные у них взгляды. Взаимного понимания уже не было.— Что знаешь о других наших одноклассниках? — спросил, наконец, Женька.— Ирина в МГУ поступила, — не очень охотно заговорил Сергеев. — На географический факультет.— Попала всё-таки? Ну да, она ведь с золотой медалью!— Всё равно экзамены сдавала. Она молодец. Девятнадцать баллов из двадцати набрала. Серёжка Вьюн в военное училище в Омск уехал. Лидка Норина в продавцы пошла, в новом магазине в галантерейном отделе. Зайди для интереса! Завилась, накрасилась, и не узнаешь вовсе! Толька Тюлень в техническом училище при заводе «Электровыпрямитель», полупроводниками бредит.Женька слушал без особого внимания. Судьба одних была ему безразлична, другим он в душе завидовал, над третьими откровенно посмеивался. Его интересовал из одноклассников только один человек, вернее одна, но Иван ничего о ней не говорил. Тогда Женька решил сам спросить:— А Нина Чернова? О ней ничего не знаешь?— Прислала она письмо в июле. Собиралась в Куйбышевский авиационный, но поступила ли — не знаю.И вспомнив про неудачную, безответную любовь Женьки, решил соврать:— Тебе привет передавала.Женька резко повернулся к нему.— Адрес её знаешь?— Они ещё в гостинице жили. Отцу собирались скоро дать квартиру в новом доме. А адрес пока: Куйбышев, главпочтамт, до востребования.— Ты ей ответил?— А как же!Иван промолчал о том, что ответил всего с неделю назад — всё некогда раньше было.— Про меня что-нибудь написал?— Да ведь тебя здесь не было, — виновато ответил Иван.Женька задумался. А что если он сам напишет ей? Просто как товарищ товарищу? Но тут же отбросил эту мысль. Кого он хочет обмануть? Себя? Её? Нет, просто товарищами они быть не могут. Это ясно и ему, и ей. А писать то, что он чувствует и переживает, он не будет, у него есть ещё гордость!— И не пиши ничего.— Ну, я пошёл, — поднялся Сергеев, — а то ещё сегодня не обедал.— Подожди, — запоздало спохватился Женька, — расскажи хоть, сам-то ты как?— А что я? Работаю в депо токарем. Присвоили второй разряд. Выбрали в цеху комсомольским секретарём.— В гору идёшь. А со спортом как?— Занимаюсь потихоньку. Только времени свободного маловато. Ну, пошёл, а то мать, наверное, беспокоится.И уже от самых ворот парка крикнул:— Ты заходи! После четырёх я почти всегда дома! А в воскресенье — на стадионе!Женька остался один. Встреча с Сергеевым растревожила его: все его одноклассники нашли место в жизни, хорошее или плохое, но всё-таки нашли. Один он, как неприкаянный. Что же ему делать дальше? Раньше всё казалось простым и лёгким: кончит школу, поступит в институт, потом придёт слава, известность, обеспеченность. И вот все надежды пошли прахом. Правда, мать говорит: «Ничего, годик отдохни, а потом поступишь». Но прежней уверенности у Женьки уже не было. Где гарантия, что через год что-то изменится? На собственном опыте он убедился, что попасть в институт нелегко. Широкая дорога, о которой ему так часто твердили в школе, вдруг, как ему показалось, упёрлась в тупик. Так что же? В самом деле, что ли, идти на завод, в депо? х.оронить свой талант среди грубых, бесчувственных людей под грудой металлических стружек? Ну, нет! Пусть трудятся такие ограниченные люди, как Иван Сергеев, а он ещё отхватит свой кусочек от пирога благополучия и славы! Не удалось в этом году, может быть, удастся в следующем или через два года. А пока… пока можно отдыхать, благо особой нужды он ни в чём не испытывает. В карманных деньгах родители тоже не отказывают, правда, дают не так много, как ему хотелось бы, но на танцы и сигареты хватает, остается и ещё кое на что. Так будем брать от жизни всё, что она может дать! Как поётся в одной песне: «Люби, покуда любится, гуляй, пока гуляется».Впрочем, там, кажется, сказано немного не так, но всё равно, смысл именно этот. Итак, к чёрту прозу жизни и тягостные размышления и да здравствуют удовольствия!Придя к такому выводу, Женька взглянул на часы и поднялся. Пойти, что ли, выпить кружечку пива и неплохо бы сто граммов к ней добавить, а потом прогуляться или, как он говорил, «прошвырнуться» по улицам.И снова потянулись дни, томительные в своём однообразии. Просыпался Женька часов в десять, до двенадцати валялся в постели, лениво перебирая в памяти события предыдущего вечера или строя планы на сегодняшний, затем бесцельно слонялся по дому или читал потрёпанные книжечки из серии «Библиотека военных приключений», а вечером в компании двух-трёх таких же бездельников, как и он сам, фланировал по улицам города, нагло рассматривая встречающихся девушек и отпуская в их адрес плоские шуточки. Если в клубе были танцы, он шёл туда.И каждый вечер — очередная бутылка водки, купленная то на его деньги, то на деньги кого-нибудь из дружков, распитая или в ресторане, или в курительной комнате, или просто за углом магазина.Последнее время он часто встречался с Мишкой и Васькой Зайцем (настоящей его фамилии он не знал, да и зачем ему было её знать?). Денег всё-таки не хватало, и в размышлениях, где бы их достать, Женька нередко возвращался к мартовскому ограблению девушки. Он уже забыл ту липкую дрожь, которая охватила его ещё в кабине машины, забыл или старался не вспоминать угнетающее ожидание ареста. Теперь ему казалось, что всё было легко и просто. Он уже сам не раз заводил разговор о том, что нужно бы достать денег, и теперь уже Мишке приходилось останавливать его.— Не спеши, коза, в лес: все волки твои будут. Всему свой черёд настанет.И этот черёд пришёл. Однажды в клубе на танцах, когда Женька лихо отплясывал входивший в моду танец, сквозь толпу танцующих к нему пробрался Мишка и тронул его за рукав:— Выйдем-ка. Потолковать надо.Женька недовольно посмотрел на него:— А подождать нельзя?— Нельзя! — отрезал Мишка и, повернувшись к нему спиной, начал пробираться к выходу.Женька вздохнул. Уходить ему не хотелось: он уже выглядел среди танцующих одну симпатичную девицу и надеялся завести с ней маленькую интрижку. Дело вроде шло на лад, он уже перекинулся с ней парой шутливых фраз, и, судя по её ответной реакции, можно было надеяться на скорое знакомство. А тут Мишка явился со своими толкованиями. Но надо идти, Мишка зря вызывать не будет.Женька ещё раз взглянул на понравившуюся ему девицу — она задорно и вызывающе улыбнулась ему в ответ. Женька снова вздохнул, повернулся и стал протискиваться между танцующими. Сделать это было нелегко. Зал был так набит, что люди танцевали почти вплотную друг к другу, приходилось их раздвигать, впрочем, на это никто не обижался.Женька протолкался к двери и оглянулся. Пожалуй, впервые он увидел танцы со стороны, и зрелище показалось ему забавным. Каждый танцевал, как умел, а, вернее, как хотел: ломались, кривлялись, выписывали ногами всевозможные кренделя. Вот один с отрешённым выражением лица дёргался взад и вперёд всем телом, сгибаясь в пояснице, словно отдаёт бесчисленные поклоны одному ему видному божеству. Другой поднял руки и вертит ими, словно ввинчивает электрическую лампочку в патрон, третий так тряс головой, что длинные рыжие космы, казалось, звенели, ударяясь друг о друга, а двое парней выкидывали такие коленца, что того и гляди пустятся вприсядку. И над всем этим весельем стоял густой запах пота, духов, помады и ещё какой-то парфюмерии.Женька поморщился и вышел в коридор. Мишка уже ждал его там.— Пошли в буфет, — коротко бросил он.Они спустились в буфет. Народу там было немного, хотя у стойки и стояло в очереди человек десять, многие столики были свободны.— Займи-ка вон тот, в углу, — распорядился Мишка, а сам направился к стойке. Там он отодвинул переднего и протянул деньги продавщице. Кто-то сзади заворчал, но Мишка так глянул на него, что тот сразу замолк.Не прошло и минуты, как Мишка водрузил на стол, шесть бутылок пива.— Куда ты столько? — улыбнулся Женька.— Ничего, одолеем, — спокойно ответил Мишка, налил полный стакан, так что пена, вспучившись, побежала по стенкам и пролилась на стол. Тремя большими глотками Мишка опустошил стакан и налил снова, Женька тоже налил себе и неторопливо потягивал, наблюдая, как медленно оседает пена на скатерти, и та вбирает, словно всасывает в себя пролитое пиво.— Где-то тут была вобла в порошке, — буркнул Мишка и обвёл глазами соседние столики. Заметив то, что искал, он поднялся, сходил и принёс тарелочку с насыпанной горкой крупной солью. Ухватив щепотку узловатыми пальцами, Мишка старательно умащивал соль на кромке стакана, там, где касался губами. Остатки бросил на дно. Крупинки соли, опускаясь, тянули за собой длинный шлейф белых пузырьков пены.— Так зачем же ты позвал меня? — отставив в сторону свой стакан, спросил Женька.— Торопишься, — недовольно буркнул Мишка. — А торопливых, учти, только чужие жёны любят. И то только тогда, когда муж вот-вот с работы должен вернуться.Он поднял на уровень глаз стакан с пивом, качнул им несколько раз — от соли на дне снова взвихрились белые бурунчики пены. Мишка выпил пиво, поставил стакан на стол и вытер рот тыльной стороной ладони.— Ты вроде бы говорил, что у вас в школе эстрадный оркестр организовался?— Был такой разговор, — кивнул Женька. — А ты что, хочешь пригласить на твоей свадьбе играть? Или на п.охороны? Так ничего не выйдет. Они шибко идейные и за шайбочками не гонятся.— И ещё ты вроде говорил, — не обращая внимания на его шутки, продолжал Мишка, — что будто они купили новенькие электрогитары, барабан для ударника, усилитель.— И две колонки с динамиками, — подтвердил Женька. Ему недавно рассказывали ребята из школы, что они во время летней трудовой практики работали в совхозе, а на заработанные деньги купили инструменты для эстрадного оркестра, а то надоело все вечера в школе проводить под пластинки.— Так вот, — Мишка поставил стакан на стол, осмотрелся, проверяя, не прислушивается ли кто к их разговору, придвинулся вместе со стулом к Женьке и обнял его за плечи, — есть люди, которые за всю эту мерихлюндию могут дать неплохие деньги.Знакомый холодок пробежал в душе у Женьки. Так вот зачем он понадобился Мишке! И хотя он уже давно внутренне был готов к чему-то такому, но залезть в свою родную школу…— Нет, я на это не пойду! — срывающимся голосом заявил он, схватил со стола стакан с пивом и залпом осушил его. - И опять ты торопишься, — с каким-то даже сожалением негромко проговорил Мишка. — Меня не очень беспокоит, пойдёшь ты или не пойдёшь. Хотя, куда ты денешься? Пойдёшь! — жёстко закончил он и тяжело посмотрел на Женьку.— Там технички… Всю ночь караулят, — смятенно пробормотал Женька.— Что ты мне мозги темнишь, — усмехнулся Мишка. — И ты знаешь, и я, что техничка там одна. И та, как только наступит темнота, запрётся в учительской и носа не высунет. Боится, как бы её саму не украли.— А куда же ты инструменты продашь? — уже сдаваясь, спросил Женька. — Ведь сразу найдут…— Это уж не твоя забота, — отрезал Мишка.— А впрочем, — несколько подумав, продолжал он, — можно и тебе сказать. Те люди из совхоза, да ещё из дальнего, куда твои школьники век не попадут. Так что можешь не беспокоиться. Ты мне лучше обрисуй, где эти инструменты находятся и как к ним лучше всего подобраться.Женька сначала медленно, а потом всё больше и больше увлекаясь, стал рассказывать. Смятенное чувство, охватившее его сначала, тогда, когда он услышал предложение Мишки, уже прошло, теперь даже появился интерес, как бы получше всё это проделать.— Инструменты они в радиоузел прячут. А он на втором этаже. И окна там зарешеченные. Стоп! — прервал он сам себя. — Я же знаю, где они ключ прячут! Над дверью, за карнизом. Значит, так. Нужно взять деревянную лестницу, она возле мастерских во дворе лежит, со стороны школьного парка залезть в любую классную комнату второго этажа, а там пройти по коридору.— Нельзя ключом, — возразил Мишка — сразу догадаются, что кто-то из своих.— А мы потом изнутри чем-нибудь замок покарёжим, — воодушевленно проговорил Женька. — Они подумают, что снаружи взламывали.— Можно, — одобрил Мишка.— А телефон обрезать нужно, — продолжал Женька. — Я знаю, где ввод. А то ещё техничка брякнет в милицию.Где-то в глубине души у него шевельнулось чувство совестливой жалости. Он вспомнил, с каким радостным блеском в глазах рассказывали ему ребята о купленных инструментах, о репетициях и подготовке к Дню учителя. Вспомнил, но постарался сразу же подавить в себе это чувство.«Перебьётесь и без оркестра! — зло подумал он. — А то ишь какие стали — свой оркестр им на вечер подавай!»Мишка вытащил из кармана плоскую стеклянную фляжку и, воровато оглянувшись, разлил содержимое по стаканам.— Спирт? — спросил Женька, потянув носом.— Чемергес, — усмехнулся Мишка. — Мордовский самогон, значит. Ты виски когда-нибудь пил?Женька кивнул. Он действительно один раз пробовал виски. К его приятелю приехал из заграничной поездки старший брат и привёз бутылку виски. Им тогда поднесли понемногу, на дне рюмочки, просто так, для пробы.— Так вот, — продолжал Мишка. — Этот чемергес совсем как шотландское виски. И запах такой же, и вкус. Только наш немного покрепче будет.Женька поднёс стакан к лицу, нюхнул. Запах, действительно, был похож на виски.— Ну, за удачу! — потянулся стаканом чокнуться к нему Мишка.— Погоди! — остановил его Женька. — А как же мы с тобой вдвоём вынесем всё?Мишка несколькими глотками опорожнил стакан, поставил его на стол, взял оставленный кем-то до них кусочек хлеба, деловито понюхал его, положил снова на стол, налил в стакан немного пива и запил им самогон.— Вот за что я люблю тебя, так это за твою дотошность, — медленно и тяжело проговорил он, и непонятно было, действительно он так думает или надо понимать его совсем в обратном смысле. — Ну ладно, пей!Он подождал, когда Женька проглотит противно пахнущую жидкость, и протянул ему тот же кусок хлеба:— Пожуй немного.Некоторое время они молчали, а потом Мишка, не глядя на Женьку, сказал:— Заяц с нами будет.— Так он же где-то в районе, на уборке!— Вот как раз там, возле того совхоза. Завтра он приедет по делам. Нам с тобой нужно будет только погрузить на машину, а он и отвезёт и толкнёт там. Ещё вопросы будут?Женька покачал головой. Он понял, что его вопросы вызывают раздражение у Мишки, и решил больше не спрашивать. А впрочем, так всё уже было ясно. Они молча допили пиво.— Так, значит, завтра, часов в семь придёшь ко мне, — сказал Мишка, поднимаясь. — А сейчас домой?— Да нет, потанцую ещё немного, — ответил Женька.Он поднялся наверх. Всё так же гремел оркестр, так же кривлялись и ломались танцоры, но прежнего хорошего настроения у Женьки уже не было. Жила где-то в подсознании у него мысль о завтрашнем вечере. И если он не осознавал ещё предательства по отношению к своей бывшей школе, к своим товарищам, то всё-таки было в душе чувство недовольства собой.Он огляделся, пытаясь разыскать взглядом ту девушку, которая ему понравилась, но не смог найти. Видимо, она уже ушла домой. Женька, протискиваясь между танцующими, пересёк зал. Его окликали знакомые, он рассеянно отвечал, но ни к кому не подошел. Ушёл с танцев необычно рано для себя, ещё не было и десяти часов. Прошёл по тихим улочкам города, и вдруг ему захотелось пойти к школе, туда, где завтра предстояло ему вместе с дружками совершить кражу.Школьный парк встретил его тишиной, только шуршали под ногами опавшие листья. Лето в этом году было жаркое, почти без дождей, поэтому и листопад начался необычно рано.Женька свернул с центральной аллеи и пошёл прямо по газону к темневшему зданию школы. Мишка был прав: огонь был только в двух окнах на первом этаже — там помещалась учительская. И техничка, конечно, была в учительской, примостилась, наверное, на широком диване и подрёмывает себе.Женька посмотрел на тёмные окна второго этажа. Вот эти — третье, четвёртое и пятое с конца — их бывший класс. Каждый год ранней весной они выдёргивали забитые завхозом гвозди и широко распахивали окна. А в большую перемену лежали на подоконниках, высунувшись по пояс и наблюдали за пущенными на спор бумажными голубями: чей продержится в воздухе дольше. На одном из этих подоконников в пятом классе Курочкин выжег через увеличительное стекло большую букву Ж, и пришлось отцу покупать банку белил и замазывать его грехи. А в девятом классе неповоротливый и невозмутимый Толька Тюлень, обхватив верёвкой приставленную к окну парту, деловито и спокойно спустился вниз по стене и снова поднялся в класс, демонстрируя технику скалолазания. В это окно выкидывали они свои папки и портфели, когда нужно было убежать с урока, чтобы с пустыми руками и спокойным видом шествовать к выходу мимо дежурных учителей и даже самого директора.А вот завтра ему предстоит с Мишкой и Зайцем воровски забраться в эти окна. Женьке стало не по себе. Он зябко передёрнул плечами и оглянулся: показалось, что сзади кто-то подходит. Но нет, никого не было. Женька представил себе, что бы сказали ребята, если бы узнали об этой краже. Иван, тот потрёт лоб и скажет: «Надо в этом разобраться», Ирка возмущённо (вскинет брови: «Нечего разбираться, всё ясно и так!» А Толька Тюлень, пожалуй, ничего не скажет, а отвернётся и сплюнет себе под ноги.В душе росло и поднималось чувство недовольства собой, и чтобы заглушить его, Женька вызвал в памяти образ Александра Матвеевича, ненавистного завуча. Представил себе, как тот подёргивает головой, словно старается подальше вынуть шею, услышал его скрипучий голос: «А чего ещё можно было ожидать от этого в конец испорченного человека?»Злость охватила Женьку, и он почти вслух зашептал:— A-а, хорошо вам, чистеньким да благополучненьким! А посмотрел бы я, как вы запели, если бы вас жизнь так же прижала, как меня. На словах-то вы все, как Верблюд, хороши!В эту минуту Женька был твёрдо уверен, что во всех его несчастьях виноваты школа, учителя, друзья, не пришедшие на помощь, институтские порядки, всё и вся, только никак не сам он. Злость стала главным, определяющим все его действия, чувством.Шагнув в сторону, он споткнулся о камень. Нагнулся, поднял его и хотел запустить в окно, но вовремя спохватился: поднимется тревога, искать будут. И завтра будут настороже. Нет, лучше уж завтра отыграться.Женька запустил камнем в белеющий ствол берёзы и зашагал домой.На другой вечер в семь часов Женька был у Мишки. Тот уже ждал его.— Ну так обрисуй, где там и что, — встретил он Женьку.Женька взял листок бумаги, шариковую ручку и быстро набросал план второго этажа.— Вот тут радиоузел, это классы. Лучше всего залезть вот в этот рядом с радиоузлом.Мишка взял план, пригляделся.— Годится, — одобрил он. — Вот в это окно и залезем.Отметил окно на плане крестиком.— Нет, — покачал головой Женька. — Лучше в это.— Это чем же лучше? — покосился на него Мишка.— Если в это полезем, то придётся через парты перебираться. В темноте и упасть можно, а уж нашумим — это точно. А здесь парты кончаются, прямой проход к двери. И ближе.— Ладно, в это, так в это, — согласился Мишка.Они помолчали.— А как же мы стекло выставим? — спросил Женька. — Замазка там, наверное, так ссохлась, что никаким ножом не подковырнёшь. А выдавливать стекло — так это шум на всю округу.— Эх ты, — потрепал его по плечу Мишка. — Да где же ты теперь замазку увидишь? Давным-давно везде стекло реечками прижимают. А их отколупнуть — пара пустяшек. Ножом поддел — и вынимай.Курочкин вспомнил, что и правда, в начале каждой осени малыши на уроках труда обстрагивали тонкие реечки, и завхоз обходил все классы, укрепляя там, где это было нужно, этими реечками стёкла окон. А остатками этих реек ребятня ещё долго яростно сражалась в школьном дворе, воображая себя опытными мушкетёрами, подстать Атосу или Д’Артаньяну.— Чего же это Заяц не едет? — с раздражением спросил Мишка. — Ведь договорились же…Заяц не приехал, а пришёл пешком часов в десять, когда терпение и Мишки, и Женьки кончилось, и они уже совсем не надеялись, что придёт. От него явственно тянуло спиртным запахом.— Так ты что же… — еле сдерживая злость, начал Мишка. — Ведь договорились в семь!— А чего спешить-то? — ответил Заяц. — Ведь всё равно раньше одиннадцати на дело не пойдём. Так ради чего бы я это на три часа раньше припёрся?— А машина где?— Там возле школы в проулочке стоит.— Так что ж ты, гад, — скрипя зубами, прошипел Мишка, и схватил Ваську руками за рубашку на груди и притянул вплотную к себе, — завалить нас всех хочешь? Поставил машину!.. Да её уже, наверно, полста человек срисовали!— А ты зря не психуй, — отводя его руки, спокойно ответил Васька. — У меня в том проулочке, как бы тебе сказать, симпатия живёт. Так я завсегда, как приезжаю, в том проулочке машину на прикол ставлю. И все соседи об этом знают. Вот и сегодня я отметился. Никто и внимания не обратит. А вот если бы я в город приехал и там не побывал, наверняка бы кто-нибудь засёк.Мишка отпустил его рубашку.— Ну ладно. А выпил зачем? Напорешься на кого-нибудь и хана.— А на кого напороться? — пожал плечами Заяц. — За город я по проулкам выскочу, а там с большака сверну на просёлочную дорогу. Туда и днём-то ни один гаишник не заглядывает, а ночью-то и тем более.Из дома они вышли часов около одиннадцати. С собой взяли три мешка, кусачки, отвёртку и небольшой ломик. Парк встретил их, как и накануне, шуршанием опавшей листвы, только на сей раз оно показалось Женьке ворчливо-злобным. Как и вчера, светились только два окна учительской комнаты.— Где тут ввод? — прохрипел Мишка, доставая кусачки. — Показывай.— Без лестницы не достанешь.— Ну так тараньте лестницу живей!Женька с Васькой обошли школу, останавливаясь через каждые пять шагов и прислушиваясь. Но всё было тихо и спокойно. Удача сопутствовала им, на всём пути до мастерской никто не встретился. И лестница оказалась на месте. Они притащили её, Мишка перекусил кусачками телефонный провод. Теперь они подставили лестницу к окну второго этажа. Мишка стал медленно подниматься по ступенькам. За ним взбирался Женька. Заяц остался стоять внизу. Послышался негромкий скрип стекла, а потом радостный шёпот Мишки:— Да тут окно не заперто!Он по-кошачьи неслышно вскарабкался на подоконник, просунулся в створку приоткрытого окна и исчез в темноте класса. Через несколько томительных секунд снова появился в проёме окна и махнул призывно рукой:— Давай сюда!Женька вскарабкался на подоконник и шагнул в темноту. Следом за ним поднялся и Васька Заяц. Хотя глаза уже несколько привыкли к темноте, Женька всё равно не узнавал класса. Всё как-то было по-другому: и парты стояли теснее, и доска была чернее, и портреты на стенах казались незнакомыми.Мишка подошёл к двери, толкнул её.— A-а, чёрт, заперто! — прошипел он, отступил шага на два и приготовился плечом попробовать выбить её.— Подожди! — остановил его Женька.Он помнил, что здесь был внутренний замок, и запирался он снаружи. А изнутри достаточно было освободить вторую створку двери, и она распахнётся. Он присел, нашарил внизу крючок. Тот вошёл в петлю туго.— Потяни на себя дверь! — шёпотом приказал Женька.Мишка ухватился за ручку. Крючок щёлкнул, и дверь распахнулась. Они, ступая на цыпочках, вышли в коридор. Лунный свет разливался по стене и полу, блики падали на доску медалистов, переливались, и казалось, что медалисты подпрыгивают и подмигивают Женьке.— Веди, дальше куда! — подтолкнул его Мишка.Женька подошёл к радиоузлу, поднялся на цыпочки и запустил руку за карниз, пошарил — и сердце его похолодело: ключа не было! Он беспомощно оглянулся; дружки его нетерпеливо переминались сзади. Тогда он повёл рукою над всей дверью. И в самом конце, когда он уже потерял всякую надежду, пальцы его ощутили холодок металла. Женька облегчённо вздохнул:— Вот он где!В радиоузле было гораздо темнее, чем в коридоре. Осторожно, стараясь не шуметь, выбегая в коридор при каждом подозрительном постороннем шуме, они взломали шкаф, сложили в мешок электрогитары и усилитель, в другой засунули колонки.Васька Заяц шарил по столу.— А это что такое? — недоуменно уставился он на небольшой четырёхугольный ящик. — Патефон не патефон, чемодан не чемодан.Женька подошёл к нему.— Где? Это? Магнитофон.— Побожись! — удивлённо воскликнул Васька.— Эх ты, деревня! Мага, что ли, ни разу не видел?— Ну повезло! Вот повезло! — лихорадочно бормотал Васька, засовывая магнитофон в мешок. — Вот олухи, такую ценную вещь просто на столе оставили.Они отнесли всё похищенное в класс, к окну, через которое залезли в школу, и сложили там.— Теперь покажи, где у вас военный кабинет, — сказал Мишка.— А зачем?— Возьмем там мелкокалиберки, обрезы сделаем. Пригодятся.Женька направился было к двери, но вдруг остановился. Он вспомнил, как военрук демонстрировал им защитную сигнализацию. Как только открывалась дверь кабинета или шкафа, автоматически включалась сирена-ревун.— Ничего не выйдет, — мрачно сказал он и рассказал про сигнализацию.— Жаль, — констатировал Мишка, выслушав его. — Веди тогда в химкабинет, может, там спиртиком разживёмся.В химкабинете они действовали гораздо наглее: то ли прошло первоначальное чувство страха, то ли притупилось чувство опасности, то ли они уверовали в свою безнаказанность. Они теперь не вздрагивали от каждого малейшего звука, не шипели друг на друга, когда кто-нибудь натыкался на стол. Только Мишка один раз дал Ваське подзатыльника, когда тот уронил с полки шкафа стеклянную банку. К счастью, банка не разбилась,Спирт они так и не нашли, видно, он хранился где-нибудь в другом месте. Васька Заяц внимательно рассматривал банку, за которую он схлопотал по шее.— Слышь, Цыпа, а в ней что?Женька поморщился. Он не любил своего прозвища — и откуда его Заяц узнал! — но всё-таки ответил:— Не видишь: ящерица заспиртованная.— Ага, — обрадовался Васька, — сразу, значит, и выпивка и закусь в одной посудине.— Там не спирт.— Как так? Сам же сказал: заспиртовано.— Раньше когда-то спирт был, потому так и говорят. А теперь формалин заливают.— Поставь на место! — вмешался Мишка.Заяц недоверчиво покачал головой, но поставил банку на полку. И всё же, дождавшись, когда Женька с Мишкой отошли и не обращали на него внимания, Васька решил проверить. «Подождите, умники, — думал он. — Посмотрим, кто из нас глупее». Он откупорил банку и сделал глоток.Банка со звоном грохнулась на пол. Мишка с Женькой резко обернулись и увидели вытаращенные в диком испуге глаза Васьки, прижатые к горлу руки, и банку, валяющуюся на полу, и всё поняли.— Глотнул всё-таки! — злым шёпотом произнёс Мишка.Васька в испуге хватался то за горло, то за живот.— Отравился! Спасите!— Тише ты, дура! — цыкнул на него Мишка и обернулся к Женьке. — Не загнётся?Женька трясся в беззвучном смехе.— Ничего не будет, — сквозь смех наконец проговорил он. — Лишних раза два в туалет только сбегает.Трудно сказать, поверил Васька Женьке или нет, но всё остальное время он ходил сзади и больше ничего не трогал, только отплёвывался и шипел, как рассерженный гусь, и повеселел только тогда, когда они, ничего не найдя в химкабинете, решили возвращаться в класс.Они уже были на полдороге, когда Васька вдруг остановился.— Погодите. Забыл.Он повернулся и почти бегом направился обратно в кабинет. Они недоумённо посмотрели ему вслед.— Чего ещё этот чумовой надумал? — спросил Мишка. Женька только пожал плечами. Догадаться, что может взбрести в голову Зайцу, было просто невозможно.Так и получилось. Не прошло и минуты, как Васька вернулся, держа что-то за спиной. Он приблизился вплотную к Женьке и вдруг резко сунул ему в лицо жутковато белеющий в лунном свете человеческий череп. Сухо щёлкнули мёртвые зубы, Женька в испуге отшатнулся, Васька засмеялся.— Ну придурок, вот уж поистине придурок! — накинулся на него Мишка. — Ты зачем череп взял?— Девок в деревне пугать буду, — ответил довольный Заяц.— Иди положи обратно!— Оставь его, — остановил Мишку пришедший в себя Женька. — Может, и лучше, что он череп взял. Милицию со следа собьёт.— Как это?— А так. На ребятишек грешить будут. Кто же подумает, что в.зрослый может череп украсть.— И верно, один только Заяц на такое способен. Ладно, недоразвитый, бери свою костяшку.Женька спускался по лестнице последним. Сначала он передал мешки стоящему на середине лестницы Ваське, от которого их принял внизу Мишка. Уже перекинув ногу через подоконник, Женька ещё раз оглянулся на класс. И снова он показался ему совершенно незнакомым, чужим. Никакого тёплого чувства не шевельнулось в его душе.«Сердце супермена сделано из стали — ему незнакомы ни жалость, ни страх!» — удовлетворённо подумал Женька, прикрыл окно и начал спускаться.Они с Васькой отнесли лестницу на место, а затем перетащили в машину все мешки.— Магнитофон я возьму пока себе, — не терпящим возражения тоном распорядился Мишка. Он стоял у раскрытой дверцы машины, поставив ногу на ступеньку. Васька уже забрался на место и вставил ключ зажигания.— Всё остальное отвезёшь туда, как договорились, — продолжал Мишка. — Смотри, меньше трёхсот колов не бери. Да не вздумай ужулить! Ты меня знаешь. В субботу приедешь и привезёшь деньги.</blockquote>

Проверка