JavaScript отключён. Чтобы полноценно использовать наш сайт, включите JavaScript в своём браузере.

Ответить в теме

Сообщение: <blockquote data-quote="Маруся" data-source="post: 432036" data-attributes="member: 1">— Ты что меня не подождал? — услышал он сзади недовольный голос Иры.— Тебе и без меня, кажется, неплохо было, — буркнул он в ответ.— О чём это ты? — удивилась Ира.Он помолчал.— Не хочешь, ну и не говори, — оскорблённо дёрнула она плечом.Несколько шагов они прошли молча. Наконец, Иван не выдержал.— О чём это вы так мило беседовали? — не глядя на Ирину, спросил он.— С кем?— Да с этим, как его? Старцем Серафимом.Ирина недоуменно взглянула на него и вдруг звонко рассмеялась.— Да ты никак ревнуешь?— Ещё чего! — оскорбился он.— Ревнуешь! — убежденно сказала она.— А хотя бы! — вскинул он голову и сердито взглянул на неё.Она остановилась, повернула его лицом к себе и, глядя ему прямо в глаза, проговорила:— Знаешь, Ваня, если я тебя когда-нибудь… если у меня к тебе когда-нибудь изменится отношение, я сама первая, слышишь, Ваня? сама об этом скажу. И ты обещай тоже. И будем верить друг другу, на всю жизнь. Согласен?— На всю жизнь! — торжественно повторил Иван, хотя уже знал, что никогда в жизни не избавится от боязни потерять её, но никогда больше не упрекнёт её.— А бригадира я уговаривала написать свою биографию для нашего школьного музея боевой и трудовой славы. Ты же знаешь, что мы собираем материал. Насилу уговорила, чтобы он принёс газету с Указом о награждении, грамоту о присвоении бригаде звания ударников коммунистического труда и ещё кое-какие материалы.В понедельник утром в классе только и разговоров было, что о прошедшем субботнике.— У тебя как, мышцы болят? — встретил Ивана вопросом Серёжка Абросимов.— Болят, — честно признался Иван.Мышцы у него действительно болели так, словно изнутри были налиты тяжестью.— И у меня. Особенно ноги. Сегодня ещё ничего, а вчера, веришь — нет? присесть не мог. Завтракал стоя, — хохотнул он. — Вот отец надо мной смеялся!В класс вошла Ира Саенко.— Ребята! Знаете, сколько в субботу заработали мы? — прямо от дверей провозгласила она.— Сколько?!— Сто пятьдесят рублей!— Вот это да! Здорово! Ай да мы — понеслись выкрики со всех сторон.— Но это вместе с бригадой, — уточнила Ирина.— Всё равно хорошо!— А куда эти деньги?— Как обычно, в фонд Всесоюзного субботника. Куда именно — центральный штаб решит. Скорее всего, на строительство школ, больниц или детских садов.— Да это не так важно, — вмешался Толька Коротков. — Самое главное что? Вот будет этот детский сад построен, а мы будем мимо проходить и думать: и мой труд здесь вложен!— Может, ты и своих детей туда водить будешь, — хотел подковырнуть его Серёжка Абросимов.— А что? Вполне возможно, — невозмутимо ответил Толька.Среди общего веселья один Женька Курочкин выглядел мрачновато. Иван, заметив его настроение, грузно сел на парту рядом с ним.— Опять не в духах? Почему не был на субботнике?Женька дёрнул плечом.— Ты же знаешь.— A-а. Ну да.Иван вспомнил землисто-белое лицо Владимира Кирилловича и сочувственно посмотрел на Женьку. «Зря мы, наверное, на него нападаем, — подумал он. — Больное сердце — это не шуточки. Вон он как переживает из-за того, что не смог с нами пойти».Но Иван ошибался. Причина дурного настроения Курочкина была совершенно в другом. Женька смотрел на своих одноклассников и никак не мог понять их веселья. «Ну чему они радуются? — думал Курочкин, неприязненно посматривая вокруг. — Наломались так, что второй день руки-ноги болят. Добро бы деньги за работу получили, а то в какой-то фонд передали. Не иначе как притворяются», — решил он.Но общее оживление выглядело таким искренним, что Женька засомневался.«А может, и не притворяются. Тогда что же?» Но тут он вспомнил, что до конца учебного года осталось всего только два месяца и догадливо улыбнулся:— Всё ясно! Вот откуда их бодряческий настрой! Характеристику хорошую хотят заработать!И опять почувствовал себя на голову выше своих одноклассников с их мелочными, как он считал, заботами и интересами.А дни все шли и шли. Отзвенел капелью апрель и убежал вместе с бурными весенними ручьями, унесшими остатки зимнего снега. Пришёл цветущий ласковый май. Но для десятиклассников май не казался таким прекрасным, как в прошлые годы, он принёс им новые заботы. Всё чаще и чаще в их разговорах проскакивало тревожное слово «экзамены». На уроках по всем предметам началось повторение, готовились самостоятельно и сами ребята. Весь класс разбился на группы по 3–4 человека в каждой. Женьке очень хотелось попасть в одну группу с Ниной, а когда это не удалось и его включили в группу Тольки Короткова, он гордо заявил:— Постольку поскольку экзамены предназначены выявлять знания отдельных личностей, а не коллектива, то и готовиться к ним нужно сугубо в индивидуальном порядке.— Индивидуалист! — фыркнула Лида Норина. — Кустарь-одиночка без мотора.Но Женька не удостоил её даже взглядом.Время, лучший лекарь, постепенно залечивало его душевные раны. С матерью отношения понемногу наладились, не было уже той остроты и боли, да и завуч больше не показывался в доме Курочкиных.С Мишкой за всё прошедшее время Женька встретился только два раза, и оба раза обошлось без выпивки. В первый раз — это было примерно через полторы недели после ограбления — Мишка отдал ему 30 рублей — его долю. Вторая встреча была менее мирной. В один из последних дней мая Женька пошёл в клуб на танцы и там в курительной комнате нос к носу столкнулся с Мишкой.— Пойдём, потолкуем, — хмуро предложил Мишка.Они вышли в пустой коридор, и здесь, круто повернувшись, Мишка схватил его за грудь:— Отшиться, гад, хочешь? Смотри, к нам дорога широкая, а от нас узкая.— Пусти, — высвободился Женька. — Чего ты хочешь? Чтобы я школу бросил, на экзаменах провалился? Сразу причину будут искать и докопаются.Мишка недоверчиво посмотрел на него.— Горбатого к стенке лепишь? Заложить нас хочешь?— Дурак! — спокойно ответил Женька. — Думаешь, мне свобода не дорога? Вот кончу школу, тогда другое дело.Его спокойствие подействовало на Мишку.— Ты, вижу, парень не дурак. Но смотри: продашь, не я, так другой кто-нибудь, а найдём тебя. От нас никуда не спрячешься.На этом они и расстались.А учебный год между тем неотвратимо приближался к концу. Вот уже прозвенел традиционный последний звонок, торжественная линейка, на которой был зачитан приказ о допуске десятиклассников к экзаменам, причём каждого из них чуть ли не впервые в жизни официально называли по имени-отчеству, и начались предэкзаменационные каникулы. Странно: были они, как и весенние, целую неделю, а всем показались по крайней мере раза в три короче.И вот наступил этот день — 1 июня, день первого экзамена. Женька Курочкин проснулся в этот день необычно рано, в шесть часов. Нет, он не очень боялся первого экзамена — уж сочинение-то меньше, чем на четвёрку он не напишет. А всё-таки бередило душу смутное беспокойство. Позавтракал без особого аппетита, только кофе выпил с удовольствием — мать для бодрости и работы мысли заварила на этот раз покрепче. Взял учебник по литературе, перелистал несколько страниц и отбросил в сторону — нет, не читается. Да и всё равно перед смертью не надышишься.Промучавшись так часа полтора, Женька не вытерпел и отправился в школу. Он думал, что заявится раньше всех. Но когда он пришёл в школьный двор, то увидел, что он почти целиком заполнен и его одноклассниками и учениками параллельного десятого класса. В руках у девушек были большие букеты цветов.— Это они нарочно, — подумал Женька. — Чтобы списывать можно было. Отгородятся от комиссии цветами — и сдувай себе, сколько душе угодно.К нему подошёл Толька Коротков.— Ты знаешь, какой сегодня день? — поздоровавшись, мрачно спросил он.— Первое июня — день первого экзамена.— А кроме этого? Не знаешь? День защиты детей. Я в календаре прочитал.— Где же справедливость! — картинно вскинул вверх руку Женька. — Одних защищают, а нас — мучают!— Вот именно, — подтвердил Коротков.— Темы бы узнать, — вздохнула подошедшая к ним Лида Норина.— Обещал Вьюн. Да вот что-то его не видно.Серёжка Абросимов пришёл без пятнадцати минут девять, когда десятиклассники уже уселись за парты. Не обошлось при этом без шума и спора. Их неприятно удивило, что они должны были сидеть по одному за партой, и каждый стремился сесть подальше от учительского стола. Только Ира Саенко и Нина Чернова без всяких споров сели за первые парты. А на третьем ряду осталось место для Серёжки.— Есть, — закричал он, едва войдя в класс.— Ну? — повернулись все к нему.— Первая: «Роман „Мать“ как произведение соц. реализма», вторая: «Изображение войны у Толстого» и третья: «Боевой путь комсомола».— А это точно? — подозрительно покосился на него Толька Коротков. — Откуда узнал?— Мать у меня в отделении дороги работает. Так они по селектору Хабаровск запросили. Там же на семь часов раньше пишут. А темы одинаковые по всей РСФСР.Девчонки уже торопливо листали учебники.— Не мог раньше сказать! — упрекнул Толька.— Мне самому-то мать только в пять часов сказала! Я к соседке побежал, она два года назад школу с медалью кончила. На моё счастье, оказалось у неё сочинение о комсомоле, они его в школе писали. Вот я его почти три часа и учил наизусть. Зато теперь пятёрка обеспечена!— Смотри, ошибок не насей! — предупредил Женька.— А если забудешь? — спросил Коротков. — Ты бы хоть подстраховался как-нибудь.— Учи учёного! — самодовольно улыбнулся Серёжка. — А это на что? — он похлопал себя по карману. — Я то сочинение с собой захватил.— Не засыплешься на первой парте-то?— Ха! Я проконсультировался. Учителя только два первых часа внимательно следят, а потом и внимания не обращают! А я сперва то, что помню, писать буду!Он расположился поудобнее, вынул из кармана и засунул поглубже в парту шпаргалку.— Вот бы правда эти темы были! — сказала Ира Ивану. — На любую написать можно.— Ты и на другую любую напишешь на пять, — убежденно ответил Иван.Прозвенел звонок, и тут же в класс вошли Владимир Кириллович, его ассистент и незнакомый мужчина, очевидно, представитель из Гороно или Министерства просвещения. Все встали без обычного шума и хлопанья крышками парт.— Садитесь, — проговорил Владимир Кириллович. Дождавшись, когда все уселись, и ученики, и пришедшие с ним, он полез во внутренний карман пиджака, достал оттуда обычный почтовый конверт, но запечатанный пятью сургучными печатями, поднял его над головой и показал всем целостность и нерушимость конверта. Потом он достал из другого кармана ножницы, взрезал нитку под центральной печатью, вскрыл конверт и достал оттуда небольшой, сложенный вчетверо листок бумаги.— Так вот где таилась погибель моя!.. — трагическим шёпотом на весь класс проговорил Женька Курочкин.Владимир Кириллович повёл на него глазом, но ничего не сказал. Медленно, очень медленно, как показалось ребятам, развернул листок, пробежал его глазами и удовлетворённо улыбнулся.— Ну что ж, — проговорил он, — темы относительно лёгкие, думаю, что вы с ними справитесь.Он взял кусок мела, повернулся к доске и каллиграфическим почерком написал:1. Тема Родины в поэзии А. Блока и С. Есенина.Неясный шумок пробежал по классу. Владимир Кириллович, не обращая внимания, написал вторую тему:2. Обличение пошлости и мещанства в творчестве А. П. Чехова.Шумок в классе усилился. Владимир Кириллович обернулся лицом к классу и успокаивающе проговорил:— Ну, а третья тема, свободная, как вы говорите, совсем лёгкая: «Человек трудом своим славен».Ответом ему был громовой взрыв смеха. Владимир Кириллович несколько растерялся. Он повернулся лицом к доске и быстро пробежал глазами написанное: уж не сделал ли он какую-нибудь ошибку, вызвавшую этот смех ребят. Нет, вроде всё правильно. Снова повернулся к классу, увидел отчаянно-безнадёжное лицо Серёжки Абросимова и всё понял.— Что, Абросимов, — улыбнувшись одними глазами, проговорил он, — промахнулись?— Владимир Кириллович, — давясь от смеха, сказал Курочкин, — у него совсем другой, матерный вариант.— Курочкин, не забывайтесь! — постучал предупреждающе по столу Владимир Кириллович.— Да я не в том смысле, Владимир Кириллович, — продолжал смеясь Женька. — Просто ему мать предсказала, что будет тема по роману «Мать». Ну и остальные две темы с такой же точностью. А он и поверил.— Так ведь в Хабаровске… — взвыл было Серёжка, но Владимир Кириллович прервал его:— Хорошо, Абросимов, о том, что было в Хабаровске, вы нам в другой раз расскажете, после экзаменов. А сейчас не будем терять драгоценного времени: выбирайте тему, какая вам больше нравится, и приступайте к сочинению.Постепенно в классе стихло. Владимир Кириллович молча посматривал на склонившихся над сочинениями учащихся и думал о том, как сказывается их характер даже в манере письма. Вот нетерпеливый, порывистый Курочкин, ручка так и летает над листком бумаги. Видно, что мысль часто опережает руку, и он гонится за ней, боится упустить. А вот полная противоположность ему, Анатолий Коротков. Эдакая кажущаяся нарочитой медлительность. Напишет слово — остановится, подумает, ещё слово напишет. Своей основательностью и взрослой солидностью похож на него Иван Сергеев. Только нет у него той медлительности, которая так характерна для Короткова. Абросимов целиком оправдывает своё прозвище Вьюн. Так и ёрзает по парте взад и вперёд. Интересно, сможет ли он угадать, какие темы они выбрали. Саенко? Вероятно, вторую, обличение пошлости и мещанства. Курочкин? Ну, тут сомнения нет, конечно же, первую. Владимир Кириллович вспомнил: «Возвышенная, поэтическая душа», — и улыбнулся. Абросимов? Этот в зависимости от того, какую шпаргалку достал. Сергеев и Коротков — те наверняка о труде пишут. Отгадал или нет?Владимир Кириллович поднялся из-за стола и медленно пошёл по классу, заглядывая в работы учащихся. Нет, у Иры Саенко не отгадал, она взяла первую, по Блоку и Есенину. А вот у Курочкина отгадал. И у Сергеева тоже.Когда он остановился у парты Сергеева, тот поднял на него глаза и шепнул:— Я хочу о том бригадире каменщиков написать. Помните, на субботнике? О Серафиме Туманове. Как думаете? Можно?— Конечно, — одобрительно кивнул Владимир Кириллович.— А вот этот эпиграф подойдёт?Иван пододвинул Владимиру Кирилловичу листок, на котором было написано: «Из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд». (А. Твардовский.)— Вполне. С одним только уточнением: слова эти принадлежат не Твардовскому, а другому поэту, Алексею Недогонову.Иван недоверчиво смотрел на него.— Как же так? Я точно помню: в одной книге читал, и там было написано «Твардовский».— Верно. И я тоже читал. Часто эти строки приписывают Твардовскому. Может быть, потому что по краткости и точности мысли они напоминают «Василия Тёркина». И всё же это слова Недогонова. А Твардовскому незачем приписывать чужие строки, даже такие замечательные. Так уж поверьте мне и исправьте.Он дождался, когда Иван, всё ещё сомневаясь и покачивая головой, исправил написанное, и пошёл дальше. Остановившись у парты Сергея Абросимова, он прочитал с полстраницы его сочинения и удивлённо вскинул брови:— Вы какую тему пишете, Абросимов?— Третью, Владимир Кириллович, — торопливо ответил тот.— Но позвольте, у вас же больше о боевом пути комсомола.— А разве комсомольцы не совершали трудовые подвиги? — нашёлся Серёжка. Не мог же он сказать, что безоговорочно поверив в сведения матери, никакой другой темы не готовил.— Ну, если вы сможете провести эту мысль… — Владимир Кириллович пожал плечами и отошёл.Первым сдал своё сочинение Женька Курочкин. Вслед за ним выскочила Лида Норина. Ребята не расходились по домам, а обсуждали прошедший экзамен. Больше всех переживал Серёжка Абросимов.— Вот это я погорел! — повторял он.— Брось, не переживай! — хлопнул его по плечу Курочкин. — Меньше тройки не поставят!— Думаешь? — с надеждой посмотрел на него Сергей.— Дурак думает — умный знает. Не для того же они нас десять лет учили, чтобы срезать на выпускном экзамене. А кроме того… Ты сколько написал? Листа три, четыре?— Целых семь!— Ну вот видишь! Значит, чего-то знаешь!Женька оказался прав. Серёжке, хотя и с натяжкой, как объявил Владимир Кириллович, но всё же поставили удовлетворительную отметку. Сам Женька получил полновесную пятёрку. И устный экзамен он сдал хорошо, правда, поплавал немного на втором вопросе, но четыре заслужил. А вот остальные предметы он сдал без особого блеска, «прокатившись на тройке». Последним они сдавали английский язык. Когда объявили отметки, вчерашние десятиклассники вышли на школьный двор.— Эх, тройка, друг мой, тройка, кто тебя только выдумал? — перефразировал Гоголя Женька и сокрушённо вздохнул. Вокруг все рассмеялись.— Радуйся, что тройку-то поставили, — в тон ему ответил Сергеев. — Я уж хотел в скорую помощь звонить: вижу, погибаешь во цвете лет.— Нет, девчонки, мальчишки, — затормошила всех Лида Норина, — вы представляете? Мы больше не школьники! Мы стали взрослыми! Можно сбросить эту школьную форму и никогда, никогда больше не надевать её! Завтра же эти косы — чик! Химическую завивочку! И — кавалеры, за мной!— Лидочка, чур я первый! — подскочил к ней Серёжа Абросимов. — Договорились?— Больно ты мне такой вертлявый нужен! — отпарировала Лидка и закружилась по двору. — Кончили, кончили, кончили!— Глупая! — снисходительно улыбнулась Ира Саенко.— Нет, скажи, Ира, — напустилась на неё Лидка, — ты нисколечко не рада, что кончила школу?— Рада. Но и грустно мне. Вот разъедемся в разные стороны и никогда больше вместе не соберёмся.— Это почему же не соберёмся? — запротестовало сразу несколько голосов.— Ребята, правда, давайте договоримся, что каждый год в этот день мы будем приходить сюда!— Ну, каждый год — это уж лишнее! А вот лет через пять собраться — это да!— Договорились? Дадим клятву, что ровно через пять лет 26 июня мы соберёмся здесь и отчитаемся перед друзьями, что мы сделали хорошего в жизни. Клянёмся? Ну, три, четыре…— Клянёмся! — хором ответили все.— Ещё раз…— Клянёмся!— Вот так! И пусть не ждёт пощады тот, кто нарушит эту священную клятву!— А как с выпускным вечером?— Родители готовят, бурную деятельность развили. Собираемся двадцать восьмого.— Почему не сегодня?— Девчатам нужно ещё платья пошить, — с невинной физиономией вставил Серёжка.— А хотя бы и так, — повернулась к нему Лидка. — Школу кончают только раз в жизни.— Да я разве возражаю? — комично развёл руками Серёжка. — Только для меня, девушки, вы и в этих нарядах чересчур хороши!— Ну, по домам, что ли? — спросил молчавший до этого Толька Коротков. — У меня ещё работа есть: приёмник нужно одному приятелю починить.— Все работы на сегодня отменяются, — категорически заявила Лидка и подхватила его под руку. — Объявляется культпоход в кино.— В кино! — хором подхватили все и, дружно взявшись под руки, зашагали мимо школьного парка. Они не видели, как в окно учительской, грустно улыбаясь, смотрел им вслед Владимир Кириллович.— Улетают птенцы из гнезда, — негромко проговорила сзади Лидия Васильевна, учительница английского языка. — Вот и ругаешься с ними, и нервы треплешь, а расставаться — жалко! Ушли они — и каждый из них частицу нас унес. Только понимают ли они это?— Если сейчас еще не понимают, то после поймут, — уверенно ответил Владимир Кириллович и, помолчав, добавил: — давайте протокол, будем им аттестаты выписывать. Через два дня выпускной вечер.…Выпускной вечер. В памяти каждого он навсегда останется одним из самых ярких воспоминаний.К восьми часам ребята собрались в школе. В тёмных костюмах, с галстуками, мальчики выглядели возмужавшими, совсем взрослыми.В зале расставлены столы, вокруг них хлопотали члены родительской комиссии. Девчат ещё не было, они по обыкновению запаздывали. А когда они дружной стайкой появились в дверях, всем показалось, что в зале сразу стало светлее.— Девочки! — восторженно ахнул Серёжка Абросимов. — Вы ли это? И с такими красавицами я учился в одном классе! Где же были мои глаза?!А девушки были действительно хороши. В белых шёлковых платьях, пунцовые от всеобщего внимания, с разноцветными воздушными шарами в руках, они олицетворяли юность.Всё в этот вечер было необычным: и то, что учителя сидели рядом с учениками совсем не для порядка, а просто как старшие товарищи, и непринуждённый тон, к которому не привыкли ни те, ни другие, и взволнованные приветственные речи учителей и родителей.А когда выступавшая с ответным словом Ирина Саенко вдруг на самой середине речи неожиданно всхлипнула и, так и не закончив своего выступления, выбежала из зала, тут уж всем девчонкам срочно понадобились платки, которые до этого они мяли в руках.Торжественная часть закончилась вручением аттестатов. Клубный духовой оркестр встречал каждого выпускника тушем. Ребята, полюбовавшись своими «путёвками в жизнь», тут же возвращали их на хранение до утра классному руководителю — а то ещё помнутся!Шумный говор заполнил зал. А над ним величаво поплыла грустная мелодия вальса «Берёзка».— Станцуем? — кивнула Ирина Ивану.Тот в это время только нацелился на кусок торта. Он испуганно отдёрнул руку и поднялся.Пары уже закружились по залу. Один танец сменялся другим. Курочкин поискал глазами Нину и увидел её одиноко сидящей возле стоявшего в углу пианино. Ещё дома, думая о предстоящем вечере, он твёрдо решил окончательно поговорить с Ниной.«Подойду сейчас, — подумал он. — Или лучше позднее? Нет, сейчас, пока она одна».Он направился к Нине, но его опередил Сергеев, шумно шлёпнувшийся на стул возле неё.— О чём грустишь, прекрасная царевна?— Жду заморского королевича,— А тут вместо него Иванушка-дурачок.— Это уж из другой сказки, — грустно улыбнувшись, ответила Нина. — К тому же у него своя царевна-несмеяна есть.— Пойдем потанцуем?— Иди с Ириной танцуй. Вон она какими страшными глазами на нас смотрит.— Не пойму я вас, девчонок, — простодушно признался Иван. — Ирина говорит: иди с Ниной потанцуй, она чего-то заскучала, а ты меня обратно гонишь.Он встал, потоптался на месте и несмело спросил:— Так не пойдёшь?— Иди уж, вижу, что не терпится тебе.И, глядя ему вслед, горько прошептала:— Не поймешь, ничего ты не поймешь, Иванушка-дурачок.Она не сразу заметила, как рядом с ней очутился Женька Курочкин,— Нина, — глухо начал он, — я хочу с тобой поговорить.Нина взглянула на него: опущенная голова, глухой голос, беспокойно двигающиеся пальцы рук — да разве это Женька Курочкин? Куда девалась его наглая самоуверенность? И впервые ей стало жалко его. Может быть, сказалось на этом и её безответное чувство.— Не надо, Женя, — тихо произнесла она, — не надо об этом. Не будем портить вечер ни тебе, ни мне. А мне и так сегодня невесело. Да и разговор этот совсем ни к чему. Ведь я завтра уезжаю.— Уезжаешь? Куда?— Вот, не хотела никому говорить, а всё-таки сказала. В Куйбышев. Отца опять переводят. Так что у меня сегодня вдвойне прощальный вечер.Оба замолчали, погружённые в свои мысли.— Я-то думаю: откуда это холодком потянуло! — подлетел к ним Серёжка Вьюн. — А, оказывается, здесь две мумии в ледяном молчании.— Остришь? — сухо спросила Нина.— Стараюсь, — в тон ей ответил Серёжка и испуганно округлил глаза. — А разве заметно?— Не очень.— Только не говорите никому, — ещё испуганнее проговорил Серёжка и, заметив приближающуюся сзади Лиду Норину, добавил: — особенно, Лидке.— Что, что? — грозно выросла та за его спиной. — Вы на мой счёт тут проезжаетесь?— Ой, пропал!Серёжка в притворном страхе поднял руки над головой и съежился. Нина рассмеялась, подхватила его и закружилась с ним в вальсе.Вечер потерял всякий интерес для Женьки. Он вышел во двор школы. Ночная темнота рассеялась, но вокруг всё было ещё серо, хотя небо на востоке уже пылало алой зарёй.Заря с зарей встречаетсяИюньской ночью светлою, —продекламировал сзади подошедший Толька Коротков.— Ты что по литературе получил? — не оборачиваясь, осведомился Женька.— Тройку, — махнул рукой Толька и беспричинно рассмеялся.— Надо было пять поставить. Цитатами так и сыплешь!Молча покурили. В одних рубашках — пиджаки остались в зале на спинках стульев — становилось свежо.— А ведь сейчас самые короткие ночи в году, — задумчиво произнёс Толька. — И знаешь, мне кажется, что есть особый смысл в том, что именно в эти дни выпускные вечера делают. Чтобы во всей нашей последующей жизни светлого было в десять раз больше, чем тёмного.— Философствуешь, старик, — хлопнул его по плечу Женька, и оба снова замолчали.Потом, поёживаясь от утренней свежести, Толька неожиданно предложил:— Хочешь выпить по маленькой? Пойдём в радиоузел, у меня там припрятано.Они поднялись на второй этаж, в радиоузел,А в зале продолжалось веселье. Пели, плясали, танцевали и ребята, и учителя. Даже Владимира Кирилловича заставили пройти в паре с Лидкой Нориной под задорные звуки «Барыни». А под утро, когда уже начала сказываться усталость и некоторых стало клонить в сон, Иван Сергеев одним прыжком вскочил на подоконник и широко распахнул окно навстречу свету. Свежий воздух ворвался в зал.— На улицу! — крикнул кто-то из учеников, и все шумной толпой высыпали наружу. Взявшись под руки, двумя шеренгами перегородили дорогу.Ты надела беленькое платьице, —звонким голосом запела Нина.В нём сейчас ты взрослая вполне, —немедленно подхватили девчата.Лишь вчера была ты одноклассницей.А сегодня кем ты станешь мне? —нестройно вплелись в песню неокрепшие юношеские баски.Грустное раздумье слов не доходило до сознания ребят, и они пели почти весело:С детских лет стать взрослыми спешили мы.Торопили школьные года.Для того, чтоб детством дорожили мы,Надо с ним расстаться навсегда.А Нина продолжала вести песню:Нам скорей уйти из школы хочется;Мы о том не думаем с тобой,Что минута эта не воротится,Час не повторится выпускной.Вспоминаю прошлое старательноИ тревожной думою томлюсь:Расставаясь с детством окончательно,Может, и с тобой я расстаюсь!..Скрытое значение последних двух строчек песни было особенно понятно ей и, пожалуй, Женьке. И она, помедлив, негромко повторила:Расставаясь с детством окончательно,Может, и с тобой я расстаюсь!..Всем классом проводили они учителей по домам. Последнего — Владимира Кирилловича. Один, с букетами цветов в руках, стоял он у подъезда своего дома. Ребята, обернувшись, махали ему, а он грустно кивал им. Потом выпускники снова взялись под руки и пошли по широкой дороге, а навстречу им уже поднималось солнце следующего дня, солнце новой, пока ещё неизвестной жизни.А через неделю, в тот самый день, когда Иван Сергеев впервые вышел на работу в локомотивное депо, Женька Курочкин, уложив на дно чемодана щупленькую тетрадочку со своими стихами, отправился в купейном вагоне в столицу искать счастья в Литературном институте, чтобы в конце августа безрезультатно вернуться под родную крышу.Лето для Ивана Сергеева пролетело совсем незаметно. И вот уже подкралась осень.Усталый, шагал он с работы. Ах, чёрт, здорово! Он заново переживал события сегодняшнего дня. Началось с того, что утром подошёл к нему мастер, озабоченно посмотрел, как он работает, и произнёс:— Вот так, Сергеев. Стало быть, комиссовать тебя сегодня будем. М-да.Потоптался, потом, не сказав больше ни слова, ушёл.В этот день работа валилась из рук Ивана. Правда, он давно уже самостоятельно работал на токарном станке, но разряд ему всё не присваивали. И вот сегодня…Комиссия пришла после обеда. В неё входили два мастера, представитель от месткома и секретарь комсомольского комитета депо. Он подбадривающе подмигнул Ивану из-за спин других членов комиссии.Задание было несложное. Иван не раз уже точил подобные детали. Не спеша он заменил резец, закрепил деталь, включил мотор и забыл о комиссии — работа целиком захватила его.Через полчаса он остановил станок, вынул деталь и протянул её членам комиссии. Мастер взял её, перекинул несколько раз из руки в руку — деталь была ещё горячая, — достал из верхнего кармашка спецовки штангенциркуль, тщательно со всех сторон обмерил ее и, удовлетворённо хмыкнув, передал другому мастеру.— Ну что ж, ещё одну?— Хватит, — запротестовал было секретарь комитета, но мастер, не взглянув на него, уже доставал из кармана чертёж и новую заготовку.— Вот, Сергеев, покажи-ка, что не зря тебя в школе десять лет учили, выточи-ка эту штучку.Задание было гораздо сложнее первого. Минут десять разбирался Иван в чертеже, а когда всё уяснил, поднял глаза и радостно улыбнулся. Мастер тоже ответил ему неожиданно тёплой улыбкой,Через полчаса и эта деталь была готова. Так же придирчиво измеряли её оба мастера и скучающе посматривал на них представитель месткома. Наконец мастер сказал:— Ну, будем считать, что наша семья токарей пополнилась ещё одним и, вроде бы, неплохим. Второй разряд вполне можно присвоить.— Второй? — высунулся вперёд секретарь комитета. — Такая сложная работа — и второй?— Эка, какие вы все молодые торопливые, — усмехнулся мастер. — Вам бы сразу да самый высокий! Ничего, у него ещё всё впереди. Руки рабочие и глаз зоркий, только вот твёрдости настоящей не хватает. Ну да это дело наживное. Вот так, Сергеев. Поздравляю!Он сунул Ивану твёрдую несгибающуюся ладонь и ушёл вместе с другими членами комиссии.— Токарь второго разряда! Ха-ха! — выкрикнул Сергеев и испуганно огляделся: не слышит ли кто, а то ещё за сумасшедшего примут. Но никого близко не было, только навстречу шли в белых праздничных фартучках ученицы, тесным кольцом окружив учительницу с большим букетом в руках и влюблённо заглядывая ей в лицо.— Да ведь сегодня 1 сентября, — удивлённо присвистнул Иван. А он и забыл совсем. Нужно будет зайти сегодня в школу и поздравить Владимира Кирилловича и других учителей. Вот, всего лишь два месяца прошло, как он окончил школу, а как всё изменилось в его жизни!В этот момент кто-то окликнул его. Он обернулся. Перед ним стоял Женька Курочкин. Несколько секунд Иван рассматривал его. Да-а, за эти два месяца и у Женьки произошли серьёзные изменения. Правда, одет он по-прежнему модно, а вот сам как-то полинял. Исчезла из глаз самоуверенная заносчивость, уголки губ печально опущены вниз, лоб пересекла морщина.— Что рассматриваешь? Не узнаёшь?— Трудно узнать столичного пижона.— А-а, — устало махнул рукой Женька, — какое это пижонство! Посмотрел бы ты, как в Москве одеваются! Вечером на улице Горького такие ходят. Ты бы глаза на лоб выкатил.— Ладно, дойдёт и до нас. Ну как ты?— А что как? Вот, видишь, вернулся в родные пенаты. Увы, не со щитом.— А подробности?— Пойдём ко мне, посидим, поболтаем. Там и все подробности расскажу.— В этом? — Сергеев критически осмотрел свою рабочую одежду. — Нет уж, я тебе всю мебель испачкаю, мать ругаться будет. Пойдём лучше в школьный парк, там на скамеечке и потолкуем.Они вошли в парк. Деревья ещё гордо поднимали свои пышные шапки, хотя осень уже кое-где тронула листья жёлтой и красной краской.— Ну, рассказывай, — сказал Иван, когда они уселись на скамейку.— А что рассказывать? — неожиданно зло ответил Женька.— Что не поступил — вижу, — спокойно сказал Сергеев. — А почему?— Поступишь там, как же! — раздражённо заговорил Женька. Он сидел, не поднимая глаз, сосредоточенно рассматривал узкие носки своих лакированных ботинок. — Там только по блату да с толстым карманом пролезть можно. Приедет какой-нибудь туз на собственной машине и сразу к директору в кабинет! А на нас, мелкую сошку, даже и не глядят!</blockquote>

Проверка